Вентиляционного окошка не было. Была рана: растерзанные ветки сирени, раскрошенный кирпич и огромная черная дыра, в которую полезла Саша с молотком в руках. Осколки кирпича царапали руки, в нос забивалась сухая штукатурка, но Саша упрямо продиралась вперед. Она не знала, как ей удается помещаться в этом, по идее узком, тоннеле.
Просто Саше надо было добраться до Егора.
И не стало вентиляции: вместо нее появился достаточно широкий коридор без начала и конца, возник ядовито-зеленый свет за одним из поворотов, ввинтился в уши волчий вой.
Обрывки исписанной бумаги и картона — на открытках изображена сирень.
На каждой открытке — сирень. Белая.
Отгрызенные, покрытые бесцветным лаком ногти, которые теперь царапают руки и ноги, впиваясь в беззащитную кожу.
Таблетки парацетамола и серый порошок — сильное снотворное. Нельзя дышать, потому что эта гадость попадает в ноздри. А оттуда — в кровь.
И зеленый свет за углом.
Все это происходит здесь и сейчас: пока Саша ползет по вентиляционной шахте.
Домовой выл.
Коридор вывел в пещеру, к потолку которой прилипли волшебные зеленые огоньки; в стенах Саша увидела много-много черных дыр — вентиляционных ходов. А посреди пещеры неподвижно лежал ее Коля. Вокруг него возился черный пушистый комочек, который чем-то напоминал ежика; вот только руки у него были как у людей — пять пальцев и крохотные ладошки. Большой палец длиннее человеческого.
Саша потрогала синячки на шее.
Это его дом, подумала она. Его жилище. Как оно помещается… в вентиляции?
Волшебство?
Домовой украшал Колю веточками сирени; засовывал их в карманы, под ремешок, за уши, в носки; клал веточки на глаза; иногда останавливался и хрипло дышал на Колину кожу, быстро-быстро тер ее рукой, словно пытался отогреть, а потом выл. Тоскливо, без всякой надежды.
Саша выбралась из вентиляционной шахты и спрыгнула на пол, сделала шаг — лепестки мягко пружинили под ногами. Будто осенние листья.
Коля был одет, как в тот самый день. Позавчера. Или сколько уже прошло дней?
Только носки на нем были другие — те самые, что связал домовой.
— Егор! — позвала Саша.
Домовой замер. Бесформенный волосатый колобок, он дрожал, и длинные черные волоски, похожие на иголки, дрожали вместе с ним.
— Кто из нас чудовище? — спросила тогда Саша. — Ты или я?
Он молчал.
— Кто закрыл мою квартиру? Откуда… сирень? Ногти? Обрывки писем? Парацетамол? Ты читаешь мои мысли или…
Он молчал.
— Это ты сделал? Ты? Отвечай!
Егор обернулся, и Саша вздрогнула, увидев его глаза.
Зеленые. Чужие.
Домовой протянул ей руку — в кулаке были зажаты ее носки; черно-белые и несуразные. Большие, на несколько размеров больше, чем надо. Нестиранные, с присохшей темно-красной корочкой. Кетчуп или кровь — неизвестно.
Она спрятала их в стиральной машинке. Это ее носки.
Ее.
Ее домовой нашел их. И захотел вернуть.
Саша замахнулась.
Они сидели рядом, обнявшись; баловались, как дети. Коля пытался подцепить краешек Сашиного носка своим; нитка цеплялась за нитку, и Саша поддержала шутливую борьбу. Кто кого? Чьи носки окажутся на полу первыми?
Носки сцепились крепко-крепко. Нитки перепутались.
Саша посмотрела в его глаза, Коля — в ее.
Повинуясь внезапному порыву, они замерли: в комнате стало тихо-тихо. Саше почудилось, что электрический камин еле слышно потрескивает; словно дрова в печке. Было очень уютно. Как в старом деревенском домике, где она провела детство и юность.
И тогда Саша сказала:
— Никогда не бросай меня.
Колеса заскрипели ранним утром, когда солнце только показало красно-золотой край над ближним росистым лугом. Заполошно сорвались с верхушек древних дубов вороны и галки, взвились, заграяли. Порскнула с кустов пернатая мелочь, засвистала и заверещала. Старый секач на опушке леса сторожко повел ушами, хрюкнул. Ближние к лугу кусты зашевелились, оттуда вылезло его обширное семейство: матки, толстенькие подсвинки и полосатые сеголетки с любопытными глазками. И гуськом, гуськом побежали ближе к лесу, под темный и влажный древесный полог.
— Хр-р-р… — повторил щетинистый патриарх, ощерился. Пахло дымом и лошадьми, большим зверем и железом. Хуже всего, пахло человеком и теми, кто не лучше человека, хоть и мнит себя иным. Щетина на загривке зверя встала дыбом. Выждав несколько мгновений, он развернулся и потрусил вслед за кланом. На полпути что-то ударило его в левый бок, ожгло резкой болью. Кабан дернулся и упал, пятная кровью мокрую траву.
— Удачный выстрел, Клеон. — Средних лет человек спрыгнул с коня, пошевелил носком сапога клыкастую голову. Стрела вошла секачу точно между ребрами, пробила сердце.
— Странные слова, Фог, — отозвался стрелявший, пепельноволосый эльф в нежно-зеленом походном плаще. — Каким он мог быть? Зверь не мучился долго. Поторопись, у нас мало времени.
Он тронул бока скакуна пятками и скрылся в лесу.
— Не дурнее прочих, — проворчал Фог и заорал надсадно: — Эй там, галерники! Приплыли!
