Сто десятый шаг. Развалины и дым повсюду. Люди смотрят снизу — отчаявшиеся, обреченные. О, как он любил выезжать в открытой карете, и катался по оцепленным улицам, и чистенькие поселяне и поселянки бросали ему цветы…
…Заранее купленные за счет казны, в то время как стража оттесняла подальше хмурых горожан…
…И слава этому гарнизону, что он еще бьется за свой несчастный, когда-то благословенный город.
Поражение смердело в лицо. Он почувствовал, что сейчас не удержится и сбежит, — и бросился вперед, чтобы не омрачать по себе память еще и позором.
Он бежал, поднимаясь все выше, и люди внизу следили за ним, на мгновение забыв о таране у ворот. Та книга была написана красными чернилами, но не хватало последней страницы…
Простите меня, живые и мертвые. Я ваш король. Я прошел свой путь до конца.
Он оттолкнулся от края мраморной площадки.
Вырванный из книги листок занялся по краям. Красные чернила сделались черными.
— Зачем? Ты не хочешь оставить нашим потомкам надежду?
— Это соблазн, а не надежда.
Старик поворошил кочергой пепел и вернулся в свое кресло.
— Они будут верить в последнее чудо. А я не хочу, чтобы они верили. Пусть работают и сражаются, но не допустят врагов под стены города. А если найдется среди них неудачник, который погубит свой народ, — неужели ты думаешь, что он сможет пройти по Дороге в Небо с любовью, как предписано, и раскаянием?
Он накрыл своей ладонью ее тонкую белую руку:
— Нет, это сказка, дорогая. Красивая страшная сказка. Спи.
Он оттолкнулся от края мраморной площадки и упал вверх.
Дико закричали люди на площади.
Мир на мгновение вылинял, померк — и заново вернул краски, запахи, звуки. Ветер ударил в лицо.
Он сделал круг над площадью, слушая, как рвут воздух крылья. Как орут люди — кто-то сбежал, но многие остались. Они смотрели вверх, запрокинув лица, потрясая оружием, они кричали — и крики ужаса заглушались восторженным ревом.
Люди приветствовали своего короля.
Тогда он развернулся, клокоча огнем, боком чувствуя ветер, и полетел вперед, за стену, — туда, где застыли за миг до бегства непобедимые прежде полчища.
Ненавижу учебник истории. Двух страниц не могу прочесть, чтобы не задремать. А историчка еще издевается: «Неужели тебе не интересно? Неужели вам, дорогие семиклассники, не хочется знать, как будут жить ваши потомки через сто, двести, триста лет?»
Ладно, через сто лет еще более-менее понятно: первый полет за пределы Солнечной системы, Пятая мировая война и Большой Регресс, церковь искинов, Отпочкование, Микробунт и так далее. Но в этой четверти у нас по программе история дальнего будущего, эдак лет через тысячу, а там все события и даты запомнить невозможно, там одних Великих Переселений пятнадцать штук…
Да и неизвестно, доживут ли мои потомки до тех лет. Я, может, не женюсь никогда, и не будет у меня потомков. Зачем мне все это учить?!
Вот если бы по истории мы проходили то, что было раньше! Я совсем не прочь знать, как в старину жили наши предки и как получилось то, что получилось. Но когда я об этом заикнулся на уроке, весь класс надо мной ржал, во главе с историчкой.
Кому интересно прошлое? Ведь оно уже прошло! Зачем его учить? Другое дело — история будущего, вот это важно, вот это все должны знать… Вот тебе, Петя, интереснее знать, что с тобой будет, когда ты вырастешь, — или как ты в детстве на горшке сидел?
Наверное, они правы. Только я все равно ненавижу историю.
Сегодня опять двойка…
В эту ночь никто не спит. Разве что совсем уж глупые или святые, которые каждый день ведут счет своим плохим и хорошим поступкам на бумаге, разграфленной на две колонки.
И каждый год даешь себе клятву: впредь буду хорошим. Возьму тетрадь, расчерчу каждый лист, буду записывать свои грехи и как с ними бороться. И через год, в зимнюю ночь, когда воет ветер в каминной трубе, — буду спать праведным, спокойным сном.
Не получается.
В декабре пытаешься наверстать, припоминаешь все, что случилось за год, — все свои лености, слабости, а местами и вовсе обывательские мерзости. Лихорадочно пытаешься делать добро, рано вставать, улыбаться и не злиться, что бы ни случилось.
И до самой последней ночи не знаешь: хорошим ты был в этом году?
Или все-таки скверным?
Всю ночь ты вертишься с боку на бок, слушаешь вой ветра и начинаешь надеяться. И отчаиваешься снова. И с головой укрываешься одеялом.
А наутро, когда еще темно, но будильник отщелкивает восемь — вот тогда начинается главное время года. Первыми к елке бегут дети — им бояться нечего, им до поры до времени не говорят правды. Они хватают коробки, на которых написаны их имена, и начинают хвалиться подарками: кому досталась кукла, кому игра, кому водяной пистолет.
Тогда детей отправляют в детскую, чтобы не мешали, и запирают дверь. И взрослые, один за другим, на коленях шарят под елкой в поисках коробок.
В прошлом году Петр Иванович нашел в коробке ключи от машины. Этот случай будут помнить, наверное, еще лет десять: Петр Иванович был очень, очень хорошим.
