Мельком смотрю в его сторону и зависаю. Почему он такой незаконно красивый? «Перестань пялиться», — даю себе мысленные оплеухи, но ничего не помогает. На загоревшем теле Габриэля блестят капельки воды и стекают по рельефному разрисованному прессу вниз, куда сразу устремляются непослушные глаза — на пеструю тату. Птицы ведь символизируют свободу? С древних времен полет птицы, окрыленность и легкость сравнивалась с вечной душой. «Лишь утратив все до конца, мы обретаем свободу», — читаю фразу из книги Чака Паланика, написанную на загорелой влажной коже.
— Салфетку дать? — отвлекает от размышлений язвительный голос Лавлеса.
— Что? — непонимающе мямлю.
— Слюни потекли, — показывает он на уголок рта и громко смеется. Краснею, буркаю что-то нечленораздельное и безнадежно пытаюсь вернуть своим щекам нормальный цвет. «Ливия Осборн, какая же ты размазня рядом с ним».
За завтраком, который не обходится без подколов Лавлеса, начинается новый этап противостояния. Он уплетает за две щеки панкейки с кленовым сиропом и кидается голубикой. И этому дылде, на минуточку, скоро двадцать три, а в заднице до сих пор детство играет!
— Открой ротик, Лив, — нудит приставучая зараза. — Ну, открой ротик. Голубика очень полезная. Скажи «А-а-а»…
Посылаю его далеко и надолго, показывая красноречивый жест, и читаю новостную ленту. Телефон звездули постоянно вибрирует, но внимания никто на это не обращает. «Он прям нарасхват», — ехидничает внутренний голос, напоминая о ночном звонке недельной давности. Когда смартфон в очередной раз издает раздражительную трель, не выдерживаю и кошусь на надоедливую технику. Голубику никто не разбрасывает: Габриэль сидит с серьезным выражением, задумчиво глядя на экран. Подумав, через минуту кого-то набирает, но разговаривает с собеседником или собеседницей по-ирландски. Искоса слежу, как он ходит по кухне, закуривает и медленно выдыхает. Разговор длится не больше пяти минут. Сгораю от любопытства и накопившихся вопросов. Во-первых, во время работы, я заметила, что Габриэль говорит на одном языке. Во-вторых, ирландскому его учила мама, которая ушла из семьи. Родители в разводе… Напрашивается вывод, что их отношения за прошедшие годы могли наладиться, хотя, по отрешенному лицу Габриэля трудно сказать. Про отца так вообще речи не заходило — сложная семейная ситуация. Такую тему затрагивать опасно.
Габриэль устраивается напротив за столом, вновь подпаливает сигарету и затягивается, барабаня пальцами.
— Ты бывала в Ирландии?
Отрываюсь от планшета и удивленно смотрю, как из его губ выплывают серые клубки, невольно любуясь.
— М-м-м, в Ирландии — нет, а ты?
Габриэль отрицательно качает головой, сбрасывает пепел и безразлично произносит:
— У моей мамы день рождения послезавтра.
— О… оу… ого… хм, — запинаюсь и откашливаюсь. Ну и новости. Значит, разговаривал он со своей матерью. Так и подмывает узнать подробности их воссоединения, но вместо этого, я беру планшет, внимательно изучая график группы. Перед выходом альбома есть несколько свободных дней, затем все забито и расписано чуть ли не по секундам. — Полетишь в Ирландию?
В ответ он снова качает головой и хмурится, отчего мое лицо изумленно вытягивается.
— Почему?
Парень барабанит пальцами по столешнице и кидает на меня равнодушный взгляд.
— Потому что у нас не такие близкие отношения.
— Если она приглашает тебя, значит, хочет их наладить, — откладываю планшет и слегка улыбаюсь, накрывая прохладную руку Габриэля своей. — Сделай и ты шаг навстречу.
— Мы чужие люди, Ливия, — в голосе сквозит разочарование и обида. Он опускает глаза и чуть тише добавляет: — Давно чужие. Не вижу смысла тратить на это время.
Ежусь от холодного тона, но стараюсь не подавать вида.
— Габриэль, — выдерживаю тяжелый взгляд потемневших нефритов, — ты очень человечный и понятливый, — говорю с расстановкой, не разрывая зрительный контакт. — Я это вижу, — «и люблю это в тебе». — Ты был рядом в самый тяжелый период моей жизни, — унимаю дрожь и вздыхаю. — Несмотря на твой… ветреный характер, я знаю, ты не откажешь в помощи и поддержишь, — делаю небольшую паузу, обдумывая следующие слова. — Я не знаю, кто моя настоящая мама, — сглатываю и чувствую жжение в глазах. — Как только я появилась на свет, она исчезла. Не хотела брать ответственность. Но я благодарна ей за то, что она не избавилась от… меня, — шепчу и чувствую, как Габриэль накрывает мою руку. — Твоя мама пытается исправить ошибки прошлого. Я не знаю, что случилось в вашей семье, но надо уметь прощать. Я не ищу оправданий ее поступкам и это не женская солидарность, просто… дай ей шанс. Можно долго хранить в сердце обиды, не идти на уступки из-за гордости, доказывать правоту и потом всю жизнь жалеть, что не сделал крохотный шажок. Будет уже поздно. Не давай своей гордости все разрушить, соверши еще один хороший поступок и пойди маме навстречу.
