— Биэр со мной года два, — женщина делает паузу, пьет сок и продолжает, — это одна из самых умных пород собак. В Ирландии их частенько заводят фермеры, потому что это пастушьи собаки, они отлично управляются со скотом и незамедлительно выполняют команды. Биэра подарила мне соседка, она же ухаживает за ним, когда я в отъездах. Он… очень хороший и добрый друг.
Габриэль тихо фыркает, я со всей силы стукаю пяткой его под столом, и быстро тараторю:
— Он не лаял, когда мы приехали.
— Биэр не лает на хороших людей, — улыбается Арин. Как странно, что пес не лаял на этого белобрысого самодовольного типа, еще и хвостом вилял. Хороший человек… Лавлес даже чутье пастушьей собаки может обмануть! Хитрый проходимец, вот он кто! Не верь ему, Биэр!
— У вас стоит фортепиано, — Габриэль хмурится, но молчит, доедая завтрак. — Играете?
Арин мельком смотрит на сына (олуха), обращает взор на меня и на губах появляется слабая улыбка.
— Я композитор, но сейчас взяла небольшой перерыв и пишу музыку.
Мать Габриэля — знаменитая пианистка, но в прессе вообще нет информации о его родителях, словно парень сирота. О каждом участнике группы, их родственниках сказано хоть пару скупых слов, о Габриэле — ничего. Понятия не имею, как кровопийцы еще не начали копаться в «темном» прошлом гитариста. Деньги? Связи? Влияние отца? Становится все интереснее, надеюсь, клубок из нитей прошлого Лавлеса и его семьи распутается в Ирландии.
— Габриэль… не говорил? — Арин чуть наклоняет голову, метая взгляд с одного на другого. Ерзаю на стуле, подбирая нужные слова, но меня опережают.
— Не говорил. Это не столь важная информация, — четко, коротко и грубо. Каждое слово напоминает острое лезвие. Зачем он так? Лучше бы вообще молчал. Я думала, их отношения не такие… напряженные. — Спасибо, очень вкусно, — он убирает столовые приборы, отодвигает стул, но Арин быстро спрашивает:
— Может, чай? Я сама собираю травы и…
— Я не пью чай, — смотрит исподлобья на поникшую женщину, сохраняющую спокойствие: ни один мускул не выдал, как ей неприятно и больно, что она так мало знает о… сыне. Еле сдерживаюсь, чтобы не треснуть грубияна по голове. Да что он творит?! Неужели нельзя помолчать?! Лучше пусть меня оскорбляет, я привыкла к его колкостям.
— Кофе? — спокойно спрашивает Арин. Выдержка матери злит помрачневшего парня, от него исходят яростные вибрации, левая рука медленно сжимается в кулак. Подрываюсь резко со своего места, хватаю обозленного Лавлеса за рукав кофты и виновато бормочу:
— Если вас не затруднит, сделайте два кофе: один без сахара, а второй — с сахаром, две ложки. Мы сейчас вернемся. Подышим свежим воздухом. Завтрак очень вкусный!
Прикрываю ладонью рот Габриэля, нефритовые глаза метают зеленые лазеры, готовые распилить меня надвое, но я упорно тащу его на улицу и выталкиваю на задний двор.
— Чего ты хочешь добиться своим поведением? — яростно шиплю, сдвигая брови к переносице. Меня всю колотит от его неуважительного поведения к своей матери.
— Ничего, — пожимает тот плечами, засовывая руки в карманы, и буравит взглядом «лучше не продолжай или будет хуже». Но маленький танк «Ливия Осборн» остановить теперь невозможно. Я в бешенстве!
— Ничего? Ты даже не пытаешься… как-то… — тяжело вздыхаю, запускаю пальцы в волосы и оборачиваюсь кругом. Без толку… — Почему ты не сказал?
— Что не сказал? — равнодушный тон остужает мою огненную натуру. Плечи разочаровано опускаются в такт с успокоившимся сердцем. Пытаюсь увидеть в холодных глазах прежнюю теплоту, но там лишь покрывшаяся инеем трава.
— Что твоя мать — известная пианистка. Что в Нью-Йорке… Из-за нее ты находился в том ужасном состоянии на день рождения. Ходил на концерт… Почему ты молчал? Я думала… Я…
«Он далеко. Он устанавливает границу и решает, достойна ли я стать ближе. Он говорил, я далеко зашла… Далеко? Мне кажется, мы топчемся на месте. Тяну руку, но Габриэль, как дым растворяется. Его сложно любить, но и не любить… я не в силах».
— Я еду в Cliff House, ты со мной?
— Ты слышишь кого-то, кроме себя?! — повышаю голос и оглядываюсь на приоткрытое окно. Делаю глубокие вздохи, беру под контроль эмоции и кидаю в его сторону огорченный взгляд. Парень преодолевает небольшое расстояние в два шага и больно сжимает плечи, приближая лицо так, что наши глаза находятся на одном уровне. Безмолвная война, борьба кипит и не имеет граней.
— Я не могу играть в семью, — цедит он сквозь зубы и прищуривает глаза. — Сделать вид, что все за*бись, понятно, Ливия? — спокойный обманчивый тон пробирается под кожу и вызывает пренеприятную дрожь. Сглатываю и морщусь.
— Мне больно…
— Почему я не сказал… — он смотрит, будто сквозь меня, но хватка ослабевает. — Почему люди молчат о том, что не хотят вспоминать? М? Ты рассказываешь каждый день, что биологическая мать тебя бросила? Очень приятные воспоминания, да?
