– Ах, дурака валяет? – гвардеец поднял бровь. – Так это не здесь надо делать, здесь люди отдыхают после службы и ни к кому, между прочим, не цепляются. Хочешь подраться – приходи к нам в казарму, там и подеремся. По всем правилам.
– А я хочу сейчас! – Гусев скрежетнул зубами. – Что, в штаны наложил, тюфяк?
Гвардеец запыхтел, повернулся к товарищам, а потом вновь – к Гусеву, и лицо его побагровело.
– Ты видно, нездешний, парень, – пробасил он. – У нас не принято драться в кабаках – но для тебя я, так и быть, сделаю исключение.
– Давай! – со злобной радостью воскликнул Гусев. – Подходи – и я тебя уделаю.
– И откуда ты только взялся, такой невежливый? Из Гнилых Болот вылез, что ли?
– Сам ты из болот! – огрызнулся Гусев.
Сергей собрался было схватить его сзади, чтобы избежать совершенно дурацкой драки, но в это время дверь кабачка распахнулась и в помещение влетел приставленный к бойцам сопровождающий, а за ним – взволнованный официант.
– Стоять на месте! Не двигаться! – неожиданно зычным голосом гаркнул сопровождающий и, подскочив к замершему верзиле-гвардейцу, сунул ему под нос какой-то круглый жетон. – Это гости его величества! Немедленно расходитесь!
Гвардеец пару раз, словно раздумывая, качнулся с пятки на носок и опустил руки.
– Симпатичный, однако, гость у его величества, – сказал он, сплюнул и в сопровождении своих ассистентов удалился к столу, возле которого застыл остальные гвардейцы. – Пошли отсюда, – раскатился под сводами кабачка его бас. – Не будем мешать гостям его величества.
– А ведь тебе, Гусек, нужно менять профессию, – сказал Саня Веремеев.
– Пора переучиваться на приемщика стеклотары.
Гусев резко повернулся к нему:
– Это еще с какой стати?
– Нервишки у тебя ни к черту, – пояснил Саня Веремеев. – А это в нашем деле хана, сам понимаешь. Не знаю, как Серега, а мне с тобой в одной связке боязно будет работать. На спокойную работу тебе нужно переходить.
Гвардейцы в полном молчании стоя допивали пиво и вино, сопровождающий, спрятав свой жетон, с каким-то непонятным выражением смотрел на чужеземцев, а Сергей вновь подумал, что совсем не знает этого парня, бок о бок с которым ходил не на одну операцию.
А Гусев все сжимал и разжимал кулаки…
Аллану Маккойнту было жарко, и он давно уже расстегнул комбинезон и подцепил к поясу снятый с головы герметичный шлем. Воздух был сухой, как в пустыне, и Маккойнту хотелось пить. Но он не собирался возвращаться в лагерь только для того, чтобы утолить жажду. И продолжал медленно обходить по периметру исполинское древнее сооружение, обшаривая его внимательным взглядом снизу доверху и обратно в надежде разглядеть темное пятно другого входа, ведущего внутрь Марсианского Сфинкса. Посадочный модуль закрывала от него каменная громада, а слева простиралась унылая равнина, ведущая к древнему океану. Здесь было тихо, очень тихо, словно всякие звуки навеки исчезли с этой обездоленной планеты вместе с некогда населявшими ее разумными существами.
«Kaк все-таки это несправедливо, – размышлял Аллан Маккойнт. – Они много знали и умели, они возвели эти гигантские сооружения… и все равно не смогли выжить… Вот так и от нас останутся когда-нибудь небоскребы… нет, небоскребы рухнут, а вот пирамиды – нет. Но пирамиды – это не от нас, а от тех, кто был гораздо раньше. А от нас ничего не останется, кроме разве что мусорных свалок и подземных арсеналов… Да десятка спутников на орбите, из тех, вечных…»
Ему подумалось, что в ясную погоду Лицо хорошо различимо с ареоцентрической орбиты – совсем недавно он не раз видел его на экране, пролетая над Сидонией. И это сейчас, когда исполин уже изъеден временем; насколько же выразительнее он выглядел тысячи лет назад! Лицо, возможно, и было изваяно именно для того, чтобы его созерцали с высоты. Марсиане были крылатыми? Не отсюда ли возникли у жителей Земли представления об ангелах? Или у них были летательные аппараты – вертолеты, самолеты, космические корабли?
В период предполетной подготовки Аллан Маккойнт ознакомился с огромным количеством материалов о Марсе вообще и о Сидонии и Лице в частности. Была в Интернете одна статья какого-то исследователя из Восточной Европы – Мартина? Мартинга? Нет… Кажется, Мартынова… да, Олега Мартынова. Предположение европейца явно не тянуло на подлинную научную гипотезу; оно, скорее, походило на этакую лирическую фантазию – но именно потому и запомнилось.
