За моей спиной раздался тихий бабушкин голос, и я вздрогнул. Быстро обернулся и увидел, как она возвышается надо мной. Я лежал в кровати, до носа укрывшись одеялом, но вопреки детским убеждениям – под одеялом, значит, в домике, и монстры не утащат тебя, – чувствовал себя беззащитным.
– Уснуть не можешь? Я слышу, как ты ворочаешься… Может, тебе молока подогреть?
– Все в порядке, ба. Иди ложись.
Бабушка вздохнула, но, вместо того чтобы выйти из комнаты, присела на мою кровать.
– Когда твой отец не мог заснуть, я пела ему колыбельную. Он отмахивался, мол, взрослый уже, а все равно любил эту песню. Давай я и тебе спою, увидишь, как быстро сон придет.
Я ничего не сказал, просто коротко кивнул. Отвернулся к стене и прикрыл глаза, пытаясь ни о чем не думать. Бабушка бережно поправила на мне одеяло, положила свою теплую руку мне на плечо и тихо запела:
Как только я услышал первую строчку, тут же весь сжался внутри. Волосы встали дыбом, а сердце забилось быстрее. Ведь именно эту колыбельную пела мертвячка у Мещанова ключа.
Я не понимал, что происходит. То ли новый кошмар наяву, то ли мой рассудок помутился от пережитого стресса. Бабушка пела, пытаясь успокоить меня и навеять сон, а я беззвучно бился в истерике. Зубы стучали, лоб покрылся испариной. Я перестал понимать, что есть реальность, а что – бред бурной фантазии.
В моих силах было только зажмуриться и ждать. Ждать, когда я засну или что-то засосет меня в свои темные недра. Ждать, когда этот кошмар прекратится. Ждать, когда Воронье Гнездо поглотит меня без остатка или выпустит из своих крепких объятий. Ждать, когда же это все прекратится.
И я ждал…
А бабушка все пела, пела и пела:
Я не мог выкинуть из головы этот мотив, когда завтракал и умывался, не мог избавиться от него и сейчас, когда поливал огород.
Солнце палило, в воздухе стоял запах созревшей клубники, стрекотали кузнечики. День выдался бы славным, если бы протекал не в Вороньем Гнезде. Я держался из последних сил. Иногда казалось, что у меня совсем не осталось энергии ни на что. Не хотелось двигаться, не хотелось есть, ничего не хотелось.
– Умные люди сказали бы, что у меня депрессия, – вяло буркнул я, обращаясь к козлу.
Он стоял за забором со стороны улицы, пытался дотянуться до капустных листьев и изредка издавал смешные звуки. В свете дня он не казался страшным. Да он вообще не был страшным. Обычная слепая рогатинка, которая, между прочим, умела отлично слушать собеседника, то есть меня.
– Раньше я о таком даже не думал. Депрессия… – Я горько усмехнулся. – Я ведь заводила, душа любой компании! Как эта дрянь могла со мной приключиться?
Козел снова подал голос.
Я кивнул:
– Ты прав, Гнездо и не таких людей ломало. Я, наверное, еще неплохо справляюсь… Но если подумать, меньше чем через год мне стукнет восемнадцать. Вдруг я все еще буду здесь? Вдруг всю жизнь придется проторчать в этой деревне? Я буду помнить и бояться!
Почувствовал, как спазм сдавливает грудную клетку, и замолчал. Постарался успокоиться и привести учащенное дыхание в норму. Выходило паршиво.
Я подошел ближе к забору и облокотился на него локтями. Козел меня не испугался, лишь на мгновение замер, прислушиваясь, затем снова ткнулся мордой в щель забора, пытаясь добраться до уже покусанного капустного листа.
– Рано мы Катюху упокоили… Она из-за Глеба провернула все это, но разве так можно было?! Что будет с остальными?
Я взглянул на рогатого и не выдержал. Наклонился, оторвал лист от не до конца сформировавшегося кочана капусты и протянул его козлу. Тот жадно ухватил угощение и быстро умял.
– Ты уж прости за это. – Я повел рукой в сторону залатанной дырки в заборе. – Но ты не оставил мне выбора. Либо грядки бы все истоптал, либо меня довел бы до ручки своими внезапными появлениями. Смотри, сколько травы, чего ты к этой капусте прицепился?
– С кем ты разговариваешь?
