Я взял фломастер и нарисовал прямоугольник. Задача показалась мне пустяковой. Кто не знает, как выглядит долларовая купюра? Но, едва я попытался мысленно соединить все детали, картинка начала рассыпаться. Слишком много подробностей стерлись из памяти. Я помнил только общий вид банкноты. Поэтому поставил единицу во все четыре угла. Вспомнил, что цифра в левом верхнем углу окружена цветочным орнаментом, и обвел ее. Вокруг цифры в правом верхнем углу, кажется, было что-то вроде щита, я добавил и эту деталь. В центре нарисовал овал и схематично изобразил портрет Вашингтона, а сверху написал:
– Не годится, – сказала она. – Попробуй еще раз.
Я посмотрел на свой рисунок, пытаясь понять, где ошибся, после чего взял новый листок.
Я начал с того же прямоугольника, зная, что с ним уж точно не будет проблем. Расставив по углам цифры, нарисовал цветочный орнамент слева и щит справа. Овал с портретом занял свое место, как и надписи
– Никуда не годится.
Я скомкал листок и взял третий.
Нарисовал прямоугольник. Расставил по углам цифры.
– Уже не так, – сказала она.
Я отшвырнул листок.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил я.
– Хочу тебя кое-чему научить.
– Чему, например?
– Критическому взгляду на вещи, которые ты считаешь очевидными.
Я сердито закусил губу.
Анджела достала из сумочки долларовую купюру и положила передо мной лицевой стороной вверх. Купюра была новенькая. Гладкая и хрустящая, будто только что отпечатанная.
Я пригляделся.
Банкнота была черно-белая, если не считать зеленых серийных номеров и печати казначейства. Я с изумлением изучал черно-белую графику.
– Память – забавная штука, – сказала она. – Мы убеждены, что американские деньги – зеленые, хотя лицевая сторона банкнот черно-белая. Но урок не в этом.
Я не мог оторвать глаз от злосчастной купюры.
Она продолжила:
– Урок в том, чему верить, а чему нет.
Взяла со стола фломастер, встала и ушла. Ее кофе остывал в чашке на столе до самого утра, пока я его не вылил. Долларовая бумажка продержалась дольше. Она до сих пор где-то у меня валяется. Я храню ее как напоминание. Только вот не знаю о чем.
На следующий день мы приступили к работе.
Я следовал коротким извилистым маршрутом через центр города, мысленно реконструируя отходной путь Риббонса. Я представил себе, как он мчится, выжимая из машины максимум, пока не треснет шасси и из-под капота не повалит дым. В руль он вцепился мертвой хваткой. Из-под колес летели искры. Охлаждающая жидкость и масло текли ручьями. Но Риббонс гнал вперед. Он не мог иначе. Или бешеная гонка – или тюрьма.
Покидая район казино, ты попадаешь в другой мир. Там, на променаде, бурлит жизнь, процветает торговля. А здесь, в пяти кварталах от набережной, начинается страна третьего мира. Всего за три минуты я перенесся из рая для миллионеров в настоящие трущобы. Окружающий пейзаж наводил на мысли о щербатом рте наркомана с редкими пеньками полусгнивших домов.
Я ехал мимо сломанного забора, которым когда-то огородили заброшенный аэродром, чтобы отпугнуть незваных гостей. Хотя нормальный человек вряд ли стал бы сюда стремиться. Если бы не необходимость, я не то что не притормозил бы здесь, а, наоборот, прибавил бы газу. Только шум мотора «си-вика» нарушал тишину этого мрачного места. Справа от меня располагался бейсбольный стадион с заколоченными фанерой окнами и дверями. За ним тянулся еще один ржавый забор, разделявший взлетно-посадочные полосы и то, что когда-то было парковкой. Куда подевались кордоны безопасности, свет прожекторов, камеры видеонаблюдения по периметру? В самом конце взлетной полосы голубела узкая полоска залива. Наверное, по ночам, когда в воде отражаются огни казино, только она и служит источником скудного освещения заброшенного аэродрома. Сейчас башни казино отбрасывали на развалины диспетчерской вышки длинные тени. Сквозь трещины в бетоне проросла бурая трава.
Я заглушил двигатель и вышел из машины.
