Я мысленно представил, как Риббонс загоняет машину в ангар и спешно обрабатывает рану спасительным средством. Но огнестрельные раны – штука серьезная, они вызывают внутреннее кровотечение. Если ему хватило ума, он заткнул рану чем-то мягким – тряпкой или хоть куском булки от гамбургера – и перевязал лоскутом рубахи или целлофаном. С учетом обработки аэрозолем Риббонс мог продержаться в сознании несколько часов.
Я открыл несессер, лежавший между сиденьями, и не удивился, обнаружив в нем пропахшую уксусом ложку и пару шприцев. Здесь же нашлась доза метамфетамина странного розоватого оттенка. Я макнул в порошок палец и лизнул. В наркотик был подмешан клубничный ароматизатор. Да, похоже, они оба мало что соображали… А тут еще операция вышла из-под контроля.
На полу возле заднего сиденья валялся «кольт-1911». Я сел впереди и, развернувшись, посмотрел в разбитое заднее окно. Риббонс, должно быть, стрелял из кольта в цель, которая находилась сзади. В кого он стрелял? В копов, которые его преследовали, или в третьего? Или перестрелка разгорелась секунд за десять до того, как он смог завести машину?
Нет, этот отвратительный запах определенно мешал думать. Вдруг снова раздался звук, который я слышал раньше, на этот раз – совсем близко.
Я достал телефон и набрал номер Риббонса. В следующее мгновение со стороны водительской дверцы донеслось и эхом разлетелось по просторам ангара то самое чириканье, которое я поначалу принял за металлический скрежет или перезвон колоколов.
Телефон – старенькую раскладушку – я нашел под окровавленным сиденьем. Двадцать пропущенных вызовов с неопределившегося номера. Последний принятый звонок прошел в пять утра. Потом был сброшенный звонок в пять пятьдесят восемь и следом еще один – в шесть ноль две. Это не считая десятков эсэмэсок. Все одного и того же содержания:
Последний входящий вызов был от меня.
Я вылез из машины и вернулся к багажнику. Запах становился нестерпимым. Я опустился на колено и, прикрывая рот и нос рукавом, посветил телефоном под днищем. Перед глазами возникло расплывчатое пятно. А потом я увидел…
Го споди!
Под машиной лежала серебристо-коричневая канистра для бензина на пять галлонов. Из-под пробки с сорванной резьбой сочилась жидкость, образуя лужу. На канистре виднелся желтый трилистник – знак опасности. Я сразу понял, что это. Нафта, она же горючее «Колман». Топливо из нефти и угольной смолы. Чрезвычайно легко воспламеняющееся. И сейчас оно медленно испарялось под днищем «доджа».
Хуже того, канистра валялась здесь уже более двенадцати часов.
Когда я только начинал, у меня в напарниках перебывали самые разные типы. Помню одного водилу – жуткого чистоплюя и пижона с прической, уложенной при помощи геля. Он ездил на вылизанном серебристом «Шелби GT500». Двигатель у него сиял, как обручальное кольцо, на свежевыкрашенном корпусе никогда не было ни царапины. Машину свою он обожал. После ограбления банка в Балтиморе, где я помогал ему, изображая богатого клиента, мы бежали, прихватив облигаций на предъявителя на шесть сотен штук. Копы засекли, что мы бросили тачку и пересели на «шелби». Как только мы сообразили, в чем дело, напарник припарковал машину в первом же укромном уголке и, пока я угонял с автостоянки возле отеля еще одну, зашел в магазин и купил по кредитной карте пять галлонов нафты. Положил канистру в машину, швырнул сверху зажженную спичку и оставил любовь всей своей жизни гореть синим пламенем. К тому времени, как прибыли копы, от машины осталась груда пепла. Огонь пожрал и новенькую стереосистему, и винтажные крылья, и эксклюзивные кожаные сиденья. Мы оба на том ограблении заработали достаточно, чтобы купить целый парк «шелби», но, как признавался мне напарник, к новой тачке он уже не испытывал прежних чувств. Нафта не только спалила железо – она выжгла что-то в его душе.
Я инстинктивно попятился, вспомнив, как назвал это топливо мой старый напарник.
Я поспешил убраться подальше от токсичных испарений. Вышел из ангара и задышал полной грудью. Мне ли не знать, на что способна нафта? Боеприпасы и оружие она превращает в раскаленные лужи металла, а человеческие тела – в кучку золы.
Я подумал: не вернуться ли мне, чтобы закончить начатое Риббонсом? Одна искра – и прощай улики. Фейерверк, как в день Четвертого июля. Никаких следов наркотиков и пуль. Да что там говорить, весь ангар взлетит на воздух.
В том-то и проблема.
Уничтожить улику, пока не выжал из нее максимум информации? Автомобиль может многое поведать тому, кто знает, что ищет. Мне, например, он рассказал о душевном и физическом состоянии Риббонса и его дальнейших планах. Но, кроме автомобиля, были еще следы протекторов, тянувшиеся из ангара. Какой машиной они оставлены? Я понимал, что стоит мне чиркнуть спичкой, и сюда примчится полиция. А я пока еще не нашел ответов на свои вопросы.
