Я колебался. Мне ничего не стоило всадить ему пулю в лоб. Я убивал и раньше и знал, как это бывает. Я оттяну, преодолевая его сопротивление, спусковой крючок; курок дернется к барабану; хлопнет выстрел, и мозги Риббонса растекутся по стене. Звук будет не громче щелчка выключателя. Риббонс ничего не почувствует. Другое дело – смертельная передозировка. Я понятия не имел, как долго продлится агония. Сколько героина колоть? Я убеждал себя, что не хочу давать Риббонсу дозу потому, что боюсь ошибиться. На самом деле это была пустая отговорка. В действительности все обстояло гораздо сложнее.
Моя мать умерла от передозировки героина.
Риббонс что-то прошептал, но слишком слабо, чтобы я мог разобрать его слова. Но его шепот вывел меня из оцепенения. Лужа крови под ним растекалась все шире. С каждой минутой она, как протечка в треснувшей трубе, увеличивалась на долю сантиметра. Губы Риббонса шевелились, но изо рта у него больше не вылетало ни звука. Возможно, он вел немой диалог с кем-то, кого здесь не было. А может, прощался – с жизнью и собой.
Вдох-выдох, вдох-выдох.
Я поднял пакетик с героином.
В нейлоновой сумке лежали столовая ложка и упаковка ватных палочек. Я выложил шприц, героин и ватные палочки на пол. Достал небольшое количество коричневого вещества, положил в ложку, пошел на кухню и капнул в ложку воды. Щелкнул зажигалкой и подставил пламя под ложку. Вода быстро закипела, растворяя героин. Я убрал зажигалку, подцепил с палочки немного ваты и опустил ее в ложку, используя как фильтр. Потом проткнул вату иголкой и осторожно набрал в шприц героинового раствора. Выпустил пузырьки воздуха и посмотрел на Риббонса. Он беззвучно, как рыба на песке, открывал и закрывал рот.
Я вытащил из брюк ремень и приблизился к нему.
Он положил правую руку мне между ног, испачкав мои брюки кровью. Я завернул ему рукав и медленно затянул ремень на предплечье. Постучал по руке, пока под кожей не показались вены. По всему предплечью тянулась дорожка следов от старых уколов. Я не сразу смог отыскать рабочую вену. Если бы я промахнулся и нечаянно впрыснул раствор в мышцу, его ждала бы еще более медленная и мучительная смерть, потому что героин начинает сжигать ткани.
Я воткнул шприц ему в руку. Иголка скользнула внутрь вены и уткнулась в темно-коричневую складку – как я понял, сюда он колол себя прежде. Я слегка оттянул назад поршень. В иглу попало немного крови, смешавшейся с мутной коричневой жижей.
– Давай, – прошептал Риббонс.
Мне больше нечего было ему сказать.
Я медленно давил на поршень, наблюдая, как краснеет поверхность кожи. Шприц опустел, я выдернул иглу и бросил на пол. Потом снял самодельный жгут. Все, дело сделано.
Смотреть, как умирает человек, тяжело. Через несколько секунд после укола Риббонс забыл о боли. Глаза у него широко открылись, будто он пробудился от сна, и из груди вырвался вздох облегчения. Всего миг – и от страдания не осталось и воспоминания. Зрачки сузились до булавочных головок, голова откинулась назад. Риббонс так напряженно смотрел в потолок, будто видел там самого Всевышнего. Впрочем, длилось это совсем недолго. И вот уже лицо Риббонса налилось красным, веки снова опустились. На теле выступили крупные капли пота. Еще через несколько минут тело обмякло, и сразу вслед за тем по нему волной прокатилась судорога. Глаза закрылись, голова упала на грудь. В уголках рта выступила пена. Я наблюдал за тем, как замедляется дыхание Риббонса. Дрожь наконец стихла. Это был конец.
Я сообразил, что стою на коленях в луже крови.
Вернулся к двери и подхватил синий кевларовый мешок. Внутри лежало чуть больше миллиона двухсот тысяч долларов наличными, сорок передатчиков GPS и семьдесят чернильных бомб. Я покинул дом и подошел к зеленой «Мазде-Миате».
На часах было четыре пополудни.
Оставалось четырнадцать часов.
Двери служебного лифта открылись. Как только мы оказались в кабине, Сю достала из сумки баллон черной аэрозольной краски, встряхнула его и пустила в глазок камеры наблюдения длинную черную струю. Даже если охранники заметили, что экран потемнел, остановить лифт после обмена данными с карт-ключей было невозможно. Мы поднимались наверх. Обратного хода не было.
Мы не теряли времени даром. Убедившись, что камера наблюдения вырублена, Винсент, Манчини и я опустились на колени и переоделись. У каждого из нас была своя маскировка. Манчини напялил мешковатую потертую армейскую куртку оливкового цвета и черную балаклаву. Винсент нацепил яркоголубой парик, худи и маску Рональда Рейгана. Я нарядился в черную рубашку и рыжую куртку; моя маска изображала Гая Фокса. Анджела оделась в простой брючный костюм синего цвета, закрыв лицо хоккейной маской. Джо Лэндис предпочел защитную маску сварщика, под которой нашлось место и для темных очков, а Сю – пластиковую: прозрачную, но надежно скрывающую черты лица. Планируя операцию, мы рассчитали время подъема лифта на верхний этаж – ровно минута и двадцать секунд. Более чем достаточно, чтобы успеть переодеться.
