Еще разрез, небольшой, прямо по границе лобка. Боль колет точно жало, но мне хорошо. Так я снова чувствую себя Бити Джун.
Теперь я вся в крови и вожу по ней ножом, и все кричу, кричу без звука, внутри себя. А потом кладу окровавленный нож в пакет из «Неймана Маркуса».
Выдрав клок волос с макушки, обмакиваю их в кровь и кладу в тот же пакет, а потом разрешаю себе сползти на пол по стене.
Сев прямо под душем, поджав колени к груди, крепко прижимаю руку к телу, чтобы кровь из всех порезов остановилась, и вспоминаю, как я впервые порезала себя.
Мне было двенадцать, я жила в доме у приемной семьи, ту женщину звали Эмити. Служба опеки отправила Рикки в другой дом, и Эмити отказалась давать мне его телефон. Но Рикки узнал, где я, и рано утром бросил мне в окно ком грязи. Я выбралась через то же окно, и мы сбежали на остров Амилия, в Фернандина-Харбор. Рикки одолжил у пристани катер. Он был умный, очень умный, и умел заводить мотор без ключа. Он отвез нас в открытое море, остановился и бросил якорь.
Нацепив на крючок креветочную голову, он забросил леску в воду, и через какое-то время она дернулась. Рикки вытянул уродливую рыбу, судорожно забившуюся на дне лодке.
– Ого, Би Джи, это иглобрюх. Смотри. – Рикки ткнул в белый живот рыбы, и иглобрюх надулся в большой шар со сложенным бантиком, точно для поцелуя, ртом.
Я рассмеялась, надула губы и наклонилась к рыбе.
– Какого черта ты делаешь? – Рикки тут же схватил меня, не давая склониться.
– Хочу его поцеловать. Проверить, превратится ли рыба в принца.
– Господи, Бити Джун! Ты вообще мозги потеряла или как?
– Да я просто пошутила. Думала, будет весело.
Оглушив рыбу ударом о лодку, он выбросил ее за борт.
– Они же смертельно ядовитые! – объяснил он. А потом повел катер с такой скоростью, что мы начали подскакивать на волнах так, что я испугалась, а Рикки, наоборот, ликовал: – Тут быстрина!
Катер трясся так, будто мы вот-вот перевернемся, и я закричала:
– Остановись! Мне страшно! Я не хочу утонуть!
– Ты можешь справиться с течением, Би Джи. Ты выиграла все последние соревнования, одиннадцать подряд. Остальные тебе и в подметки не годятся.
– Рикки, я не могу. Это течение слишком сильное.
– Конечно, можешь. Вот что тебе нужно сделать. Эти разрывные течения от берега – мерзкие, но узкие. Ты даешь себя увлечь, пока не почувствуешь, что их хватка ослабла, и тогда сделаешь рывок в сторону и поплывешь к берегу. Для пловца вроде тебя – плевое дело.
Лодку все еще трясло, и я по-прежнему кричала от ужаса.
– Я не могу, Рикки! Оно слишком сильное!
Он рассмеялся, как безумный.
– Есть только один способ проверить.
И он столкнул меня с лодки в море.
Помню, как было холодно и как течение пыталось утащить меня вниз. Было очень страшно. А Рикки крутился вокруг на катере и смеялся, вытаскивая меня из воды.
Я была вся в песке и водорослях, а когда добралась до дома, куда меня определили, Эмити с силой ударила меня по лицу тапкой. Она позвонила в службу опеки и пожаловалась им на Рикки, а потом заперла меня в саду, в алюминиевом сарае.
– В этот раз просидишь тут два часа, Бити. Попробуешь сбежать еще раз – и обещаю, тогда получишь куда больше.
В сарае было очень жарко, везде висели паутины с пауками, и мне было страшно. Но в этот раз я не собиралась кричать и шуметь. В сарае было полно острых штуковин – инструментов с проржавевшими лезвиями. Я выбрала одно, с тонким острым лезвием и не такое ржавое, и сделала свой первый порез, между бедром и лобком, чтобы Эмити не заметила и не сдала меня органам опеки.
Мне стало хорошо от этой острой боли.
Она заставляла забыть обо всем остальном. Как и сейчас.
Но кровь все еще идет и может не остановиться. Мне снова становится страшно.
Вздрогнув, я резко проснулась в холодном поту.
Бросила взгляд на стеклянные двери: едва занимался рассвет, и за серой пеленой тумана ничего было не различить. Я ждала, что ощущение жути, вызванное сном, рассеется, и оно наконец прошло.
В отличие от уверенности, что кто-то в самом деле был здесь.
