И внезапно забеспокоившись, он стал при помощи фонаря осматривать стены. О, чудо! При слабом свете маленького мерцающего огонька вырисовывалось большое, покрытое листвой дерево, ветви которого упирались в самый потолок. Робкий красноватый огонек освещал то часть ствола, то листву, между которой то тут, то там мелькали какие-то блестящие полосы света. Рауль машинально протянул в этом направлении руку.
— Смотрите! Это зеркало!..
— Да! Действительно, зеркало! — взволнованно произнес Перс и, проводя рукой по покрывшемуся холодным потом лбу, добавил:
— Мы попали в комнату пыток!
Я не буду рассказывать, каким образом Перс, еще задолго до этой роковой ночи, пробовал проникнуть через озеро в жилище Эрика; как ему удалось раскрыть потайной ход третьего подземелья и какие муки он и виконт де Шаньи вынесли в «комнате пыток». Все это он сам подробно изложил в своих воспоминаниях, которые отдал мне при условии предать все описанное им гласности. Я передаю этот рассказ без всяких сокращений, так как не считаю себя вправе умолчать о личных приключениях Перса в подземельях, тем более что описание этих приключений поможет отчасти объяснить многое из того, что казалось странным в его поведении.
«Я никогда прежде не бывал в жилище Эрика, — пишет он. — Напрасно я просил подземного властелина (как его называли у нас в Персии) раскрыть передо мной таинственные двери подземелья. Он не соглашался. Тогда я пустил в дело хитрость, надеясь проникнуть туда без его ведома. С тех пор, как мне стало известно, что Эрик избрал своим местожительством здание Парижской Оперы, я стал за ним следить и несколько раз видел его на берегу озера, где он, не подозревая о моем присутствии, садился в лодку и причаливал к противоположному берегу, у самой стены. К сожалению, благодаря царившей там полутьме, мне никак не удавалось рассмотреть, где находилась дверь, в которую он исчезал. Любопытство, а также нечто более серьезное, пришедшее мне в голову, после одного разговора с этим чудовищем, привели к тому, что однажды, когда у озера никого кроме меня не было, я вскочил в лодку и направился к той самой стене, куда причалил Эрик. Но едва я успел отплыть от берега, как окружающая меня тишина как будто встрепенулась и над озером пронеслось тихое, как дыхание ветерка, пение. Казалось, что пело само озеро, и по мере того, как я плыл вперед, волшебный голос тоже передвигался за мной с места на место, и столько красоты, столько обаяния было в этих неземных звуках, что я, как зачарованный, не мог оторвать от воды своего взора и нагибался все ближе и ближе к блестящему, как зеркало, озеру. Кругом было темно, только сквозь маленькое окошечко, выходящее на улицу Скриб, врывались причудливые полосы яркого лунного свита. Я был уже на середине озера. Кругом не было ни души. А между тем пение все продолжалось.
Если бы я был более суеверен и способен увлекаться сказками, я бы не преминул подумать, что имею дело с сиреной, которой поручено зачаровывать каждого, кто осмелится переступить границы этих владений, но я, слава Богу, уроженец страны, где, не смотря на любовь ко всему чудесному, давно сумели разгадать материалистическую суть вещей и поняли, что иногда, совсем простыми приемами, ловкий человек может поколебать самые скептические умы.
Так и в этом случае я, конечно, не сомневался в том, что предо мной новое изобретение Эрика, но должен был сознаться, что оно доведено было до такого совершенства, что наклоняясь все ниже и ниже над траурной поверхностью озера, я уже не думал о том, откуда неслось это пение, а только наслаждался дивной ласкающей мелодией. Вдруг две огромные, чудовищные руки высунулись из воды, обхватили мою шею и, прежде чем я успел опомниться, потянули меня за собой.
Минута, и я был уже в воде. Вырвавшийся у меня крик дал возможность Эрику (это был он) узнать меня вовремя. Он, вместо того, чтобы утопить меня, что очевидно, намеревался сделать, осторожно вынес меня из воды и положил на берег.
— Видишь, как ты неосторожен, — сказал он, отряхивая свое мокрое платье. — Опять это желание во что бы то ни стало пробраться ко мне! Ведь я тебя не приглашал, ни тебя, никого другого! Неужели ты мне спас жизнь только для того, чтобы сделать ее невыносимой? Как бы велика ни была твоя услуга, Эрик может ее, наконец, забыть, а тогда, ты сам знаешь, ничто и никто его не удержит!
Пока он говорил, у меня была только одна мысль: как он изобрел сирену? Он не отказался удовлетворить мое любопытство. Эрик, хотя и вел себя в некоторых случаях как настоящее чудовище, — увы, я имел возможность убедиться в этом еще в Персии, — при этом сохранил в себе детское тщеславие и хвастовство, и ничто ему не доставляло такого удовольствия, как возможность удивлять окружающих своей гениальной изобретательностью…
Он рассмеялся и, показав мне длинный стебель тростника, сказал:
