— Ничего не может быть проще. При помощи такого тростника можно дышать и петь на какой угодно глубине. Я разгадал этот фокус в Китае, где благодаря тростниковой трубочке, пираты сидят под водой часами.
— Этот фокус едва не стоил мне жизни, — заметил я строго. — Кто знает, так ли благополучно он заканчивался для других!
Он ничего не ответил, но на лице его мелькнуло знакомое мне выражение какого-то детского гнева.
Я, однако, не испугался и решительно продолжал.
— Ты помнишь твое обещание, Эрик? Довольно преступлений!
— Разве я их когда-нибудь совершал? — беспечно сказал он.
— Несчастный! — воскликнул я. — Ты забыл «Розовые зори Мазендерана»?
— О! Как бы я хотел их теперь забыть! — печально произнес он. — Тем не менее, я тогда славно позабавил маленькую султаншу!
— Все это дело прошлого… Я говорю о настоящем. Теперь ты обязан отдавать мне отчет в твоих поступках. Не забывай, что без меня тебя не было бы в живых: я спас тебе жизнь, Эрик!
Я поспешил воспользоваться тем, что разговор принял такой оборот, и решился заговорить о том, что меня уже давно мучило.
— Эрик, — сказал я, — поклянись мне…
— В чем? — перебил он меня. — Ты же знаешь, что я не признаю никаких клятв. Они существуют только для глупцов.
— Скажи мне… Мне ты это можешь сказать…
— Что такое?
— Люстра… ты помнишь, Эрик, люстра…
— Какая люстра?
— Ты отлично понимаешь, что я хочу сказать.
— А! ты думаешь? — усмехнулся он. — Ну, что ж, я тебе скажу. Я тут не причем. Она была слишком ветхая… — Он вскочил в лодку и рассмеялся таким страшным, зловещим смехом, что у меня сжалось сердце.
— Очень ветхая, наш славный «Дарога», — он назвал меня по-персидски. Так у нас обращаются к начальнику полиции. — Очень старая! Потому только она и упала… Бум!.. и готово! Теперь позволь тебе дать совет: отправляйся домой, переоденься и никогда не заглядывай в эти края. Я не всегда смогу тебя спасти, Дарога, а мне бы очень не хотелось посвятить мою траурную мессу тебе!
После этого случая я оставил надежду проникнуть к нему через озеро. Этот путь был слишком опасен. Но очевидно существовал еще и другой, так как мне не раз приходилось видеть, как Эрик внезапно исчезал в третьем подземелье. Вообще, с тех пор, как я встретил Эрика в здании Парижской Оперы, я жил в постоянном страхе не столько за себя, как вообще за всех окружающих, и при первом же известии о каком-нибудь происшествии, я невольно вспоминал об Эрике, точно также как и те, которые говорили, смеясь: «Это дело Призрака»!
Сколько раз мне приходилось слышать эту насмешливую фразу. Несчастные! Если бы они знали, что из себя представлял этот демон, насколько он был ужаснее созданного в их воображении призрака, то они перестали бы смеяться.
Что касается меня, то я совсем потерял покой. Несмотря на то, что Эрик весьма торжественно сообщил мне, что он стал самым добродетельным человеком с тех пор, как узнал «что он любим», я не мог доверять его словам. Его неописуемое, исключительное уродство не давало ему возможности жить общечеловеческой жизнью, благодаря чему, как мне казалось, он считал себя вправе мстить человечеству.
Поэтому его твердая уверенность в том, что он любим, только увеличивала мое беспокойство, так как я уже заранее предвидел, чем все это должно было кончиться.
Как раз в это время я узнал о странном романе Эрика с Кристиной Даэ. Находясь в прилегающей к уборной певицы кладовой, я бывал свидетелем их уроков пения, приводивших Кристину в состояние полного экстаза. Но как не было дивно его пение, я не допускал мысли, чтобы оно могло заставить позабыть его безобразие. Мне все стало ясно, когда я узнал, что Кристина его еще не видела. Войдя как-то раз в её комнату, я припомнил некоторые из рассказов Эрика, благодаря которым мне удалось без всякого труда открыть способ вращения зеркала и узнать расположение отдушин, при помощи которых он мог разговаривать с Кристиной также свободно, как если бы находился в одной с нею комнате. Это открытие повлекло за собой и другие, вплоть до люка, через который Эрик проникал в подземелье. Каково же было мое удивление, когда несколько дней спустя, я застал это чудовище у подземного фонтана, смачивающим виски лежавшей без чувств Кристине. Около них стояла, незадолго до того пропавшая из театральной конюшни, белая лошадь.
