Я сказал, что мне нравится заниматься боксом и скалолазанием. На этом мы и поставили точку. Гас хмыкнул и сказал, что в Уругвае не так много скал и он не советует мне боксировать в баре. Я понял, что он собирается поднажать на офицеров, играющих в гольф и теннис, а на меня взвалить дополнительную канцелярскую работу. С другой стороны, зная теперь, что я боксер, он не пойдет ни на какие штуки. Он ведь действительно не в форме.
Насколько я понимаю, одним из последствий того, что я никак не проявил себя в теннисе или в гольфе, явилось посещение ночного задания, рекомендованного одним из офицеров-оперативников. (Вот он как раз играл в теннис!) А возможно, такое поручение дают каждому новоприбывшему. Ирония состоит в том, что я был очень этим доволен, ибо это хоть в какой-то мере отдавало атмосферой плаща и шпаги. Но не обманывайтесь: занимался я этим только раз в неделю, остальная же моя работа была совсем иного рода.
Эта скромная операция называлась ЛА/ВИНОЙ, и в ней участвовало семеро юнцов из местной более или менее пристойной католической молодежи правой ориентации. Они занимались этим по идеологическим соображениям, а также из жажды приключений и денег. Мы платим каждому по десять баксов за ночь. Раз в неделю они выходят на улицу под покровом темноты, замазывают коммунистические лозунги и пишут поверх наши, то есть лозунги их католической партии. Там, где наши плакаты были обезображены коммунистами, мы наклеиваем новые. Признаюсь, мне нравится что-то делать и мне нравятся ребята, хотя я выходил с ними на улицу всего один раз и то лишь после того, как убедил Сондерстрома, что надо же мне почувствовать атмосферу операции. Дело в том, что активное участие в ЛА/ВИНЕ считается слишком опасным для сотрудника Фирмы, ибо наши семеро ребят то и дело натыкаются на очень крутых парней из МРО, ультралевой уругвайской организации, ставящей своей целью вооруженное восстание. И случаются не только уличные драки, но и аресты. Если бы меня в такой момент забрала полиция, я мог бы попасть не в те руки. Как выясняется, флики[53] в Монтевидео делятся в своих симпатиях на правых и левых. В зависимости от участка. (Мы ведь в Южной Америке, а не где-нибудь еще!) Сондерстром разрешил мне один раз пойти с ребятами для аккредитации, но не больше. «Я не спал, пока ты не вернулся», — сказал мне на другой день Гас. А вернулся я в пять утра и, как было велено, позвонил ему домой, и он облегченно вздохнул, узнав, что никаких происшествий не было. Зато какое было напряжение! Представьте себе: едем по улицам в старом фургончике в два часа ночи и работаем при свете ручных фонариков, а мимо вдруг проходит какой-нибудь пьянчуга или гуляка. А может, это наблюдатели, высланные красными? Мы замазывали лозунги коммунистической партии Уругвая, следовательно, действовали в рабочих кварталах. В два часа утра в этих баррио тихо, как на кладбище. И вспоминается юность, когда адреналин начинал пульсировать в твоих жилах после первого глотка алкоголя.
Однако теперь, отправляясь во вторник на работу со своей командой, я сижу в полумиле от них в машине, снабженной радио, и поддерживаю связь с ЛА/ВИНОЙ-1 по его переговорному устройству. Да и он предпочитает такое положение вещей. Стройный крепкий парень с густой копной черных кудрей, ЛА/ВИНА-1, заверяет меня, что им так лучше, если я буду находиться где-то невдалеке и смогу в случае необходимости вызволить их под залог или положить в больницу.
Однако Сондерстром велит мне проехать потом мимо тех мест, где они работали, и удостовериться, что задание выполнено. Я повинуюсь, но мне это не нравится. Ребята рискуют, в то время как я сижу в машине в безопасности, а потом еще их перепроверяю. Тем не менее Сондерстром, у которого обычно такой вид, будто он нюхает протухший сыр, не совсем не прав. Случается, ребята лишь наполовину делают дело — занервничают и убегут, и хоть и жалеют о случившемся, но мне не говорят. Я это отмечаю, но все равно плачу им. Если же они сработали из рук вон плохо, я вызываю на ковер ЛА/ВИНУ-1.
В остальном моя повседневная работа отнюдь не увлекательна. Вначале в управлении, очевидно, боялись, что на всех нас не хватит заданий, поскольку наша работа не подлежит учету, а страна большущая. (Все страны, даже такие, как Уругвай, представляются большими, когда в конторе всего горстка людей.) Поэтому была разработана метода максимальной занятости.
Возьмем, к примеру, один какой-нибудь день.
Я прихожу в контору в девять, пью кофе и начинаю читать местные газеты. Учитывая мое знание испанского, на это должно уйти два часа, но я справляюсь за тридцать минут. С течением недель я постепенно начинаю понимать нюансы политической ситуации. Мы, конечно, обсуждаем политических деятелей и местные события с офицерами-оперативниками и офицером связи, а также с административным помощником резидента, каковым является секретарша Мэхью. Это, Киттредж, и есть вся наша резидентура! Вне посольства у нас есть еще два опытных техника, работающих по контракту, подробности позже.