Насколько больше я предпочел бы поцелуй кнуту! Раз вас интересует мой рабочий день, сейчас его опишу. Чувствуем мы себя здесь, в резидентуре, невесело. И объясняется это тем, что мы ждем прибытия Ховарда Ханта. Нынешний шеф резидентуры Майнот Мэхью — бывший сотрудник министерства иностранных дел, обладающий всякими званиями, поэтому он и сумел в 1947 году подписать с Фирмой контракт и стал шефом резидентуры. С тех пор он и сидит на этом уровне — какое-то время работал в Боливии и в Парагвае. Сейчас Мэхью ждет отставки и ровным счетом ничего не делает. Ни светских встреч или приемов. Ни работы для Фирмы. Он является в присутствие в девять, как и все мы, а к десяти уже обычно отправляется к своим маклерам. Все, однако, считают, что в одном он молодчина — поддерживает приличные отношения с послом. Я слышал, как, наверное, и вы, жуткие рассказы о том, к чему приводят напряженные отношения между послом и резидентом, когда посол косо смотрит на последнего. Здесь, однако, благодаря Мэхью мы мирно существуем в нашей части крыла на втором этаже. Посол Джефферсон Пэттерсон понимает по-испански, но говорит с запинкой, так что Мэхью, имеющий ранг первого секретаря, замещает посла в сношениях с уругвайскими чиновниками. Мэхью способствовал также переброске с дипломатической почтой футбольного снаряжения для католической команды Монтевидео. Но кроме этого, польза от него нулевая. В действительности руководит нами заместитель резидента Огастас (Гас) Сондерстром, бывший лейтенант морской пехоты во Второй мировой войне. В свое время Огастас, мужчина с бычьей шеей, был, наверное, очень жестким парнем, но сейчас не то чтобы опустился, а стал похож на пивную бочку. Впечатление такое, что он всего себя посвятил гольфу, и это не так глупо, как кажется. Он привозит с собой в загородный клуб нашего офицера по операциям или офицера по связи, и они играют вчетвером с местными правительственными чиновниками и бизнесменами. Создается климат для взаимных услуг. Русские, несмотря на появление в КГБ людей нового типа, прозванных «понятиями» (эти носят не мешковатые русские костюмы, а костюмы, сшитые в Лондоне), еще не могут состязаться с нами в гольфе или теннисе. Таким образом, светские знакомства Гаса Сондерстрома с уругвайскими чиновниками, играющими в гольф, нередко приносят нам неплохую карту. Нам ведь нужна любая подмога. Председатель уругвайского правительства, Луис Батлье, принадлежит к партии Колорадо, которая последние сто лет побеждала на всех выборах. Колорадо придерживается социалистической ориентации и сорит деньгами направо и налево. Основой государственной политики Уругвая является социальное обеспечение — возможно, поэтому здесь так спокойно и такая разруха. Этот Луис Батлье настроен антиамерикански и в данный момент ведет переговоры с СССР о продаже скота и кож.
Я окунулся во все это на второй же день работы в посольстве, расположенном, кстати, в роскошном белом особняке. Построен он был где-то до войны и окружен верандой с белыми деревянными колонками в два этажа высотой, а расположен на авениде Лорда Понсонби, рядом с таким изысканным парком, который мог разбить только парижский дизайнер в начале прошлого века. Вот уже в этой части Монтевидео ничего не осыпается. Посольство наше белоснежное, как форма военных моряков, а Сондерстром при нашей первой беседе пожелал узнать, насколько хорошо я играю в теннис. Похоже, нам нужен еще один игрок для интриг в загородном клубе.
Мой батюшка, узнав о моем назначении в Уругвай, прислал мне одно из своих редких писем с предупреждением. Мне велено избегать полей для гольфа и теннисных кортов! По мнению Кэла, молодые офицеры, проводящие таким образом время, должны хорошо владеть техникой игры. Если ты обхаживаешь иностранного дипломата, дай ему выиграть, если же ты играешь со своим шефом против пары из Госдепартамента, тогда — ради Бога! — не подведи Фирму. «У тебя, сын, — писал Кэл, — с моей точки зрения, нет такого мастерства. Мне нравится твоя сильная подача — я имею в виду удар смэш, но твой удар слева легко подпадает под критику противника. Так что держись подальше от тенниса — можешь проиграть слишком много пунктов в другом».
Признавая мудрость слов отца, я сказал Сондерстрому, что не знаю даже, где у ракетки ручка. Когда же он заговорил о гольфе, я сказал: «Сэр, единственный раз, когда я вышел на поле, я влепил пятерку в первую же лунку».
«Фантастика», — сказал он.
«Дассэр, а затем тринадцать и пятнадцать в две следующие. У меня больше и мячей не осталось». Вообще-то я играю получше, но я не собирался ему об этом говорить.
«В каком же виде спорта ты преуспеваешь?» — спросил Сондерстром.