Затем через месяц ржавчина появляется в другом месте. Если хозяин не может найти такую же краску, он красит другим оттенком. И вот машины мчатся по улицам, как стадо разноцветных коз Иосифа. Какая прыть! Прямо как призовые быки на ярмарке.
Однако во многих местах улицы безжизненно-тихи. На другом конце света, возможно, прогресс движется вперед семимильными шагами, но не в бедном квартале, состоящем из жалких домишек, где видна одна-единственная машина — старый «шевроле» оливкового цвета, испещренный ярко-желтыми и оранжевыми пятнами. И стоит такая тишина, точно я в лесу. Невдалеке мальчик в желтом свитере такого же оттенка, как и пятна ярко-желтой краски на оливковой машине. Другая старая машина на другой старой улице стоит с поднятым капотом, похожая на крякающую утку. Она выкрашена блестящей темно-синей краской. Над ней на осыпающемся балконе висит белье. Даю слово, Киттредж, одна из рубашек такая же темно-синяя, как и машина.
Наверно, когда страна ограждена от бурь истории, более мелкие события приобретают большее значение. На лугах Мэна, защищенных от ветра, дикие цветы проклевываются в самых неожиданных местах, словно они только для того и существуют, чтобы радовать глаз. А здесь, в самом обычном низком оштукатуренном доме XIX века, отделанном камнем, я вижу целый набор красок: и коричневый цвет, и бурый, и аквамариновый, и оливково-серый, и мандариновый. А потом вдруг лавандовый. В цоколе — три розовых камня. Машины рассказывают о том, какие краски остались в старых банках, и такую же игру красок обнаруживают под слоем городской копоти дома. Я начинаю подозревать, что люди здесь постоянно следят за внешним видом улицы, и если на какой-то вывеске появилось пятно зелени, в конце квартала кто-то непременно выкрасит дверь в такой же цвет. Время, грязь, сырость и осыпающаяся штукатурка размывают краски. Старые двери выцветают, так что уже невозможно понять, как первоначально выглядела та или иная дверь, на которую тенью ложится весенняя зелень: была ли она синяя, или зеленая, или неопределенного серого цвета. Учтите, что октябрь здесь, в Южном полушарии, как у нас апрель.
В Старом городе одна из улиц ведет к воде и оканчивается пустынным серым глинистым пляжем. В конце улицы — площадь, на которой высится на фоне неба одинокая колонна. Это место существует будто специально для доказательства того, что Де Кирико[52]— хороший живописец! На этом пустынном фоне так часто вдруг появляется одинокая фигура вся в черном.
Старый город, и менее старый город, и город, построенный за последние пятьдесят лет, — все, как я уже говорил, тихо разваливается. Сколько выдумки, должно быть, ушло на сооружение всех этих барочных завитушек, закруглений и выступов! На торговых улицах стоят дома с фонарями и балконами, украшенными чугунной решеткой, дома с круглыми окнами, овальными окнами, готическими окнами, с окнами начала века, с балюстрадами на крыше, из которых выпали целые секции. Чугунные ворота стоят покосившись, в старых дверях не хватает панелей, а в роскошных окнах висит на веревке белье.
Простите меня, Киттредж, за то, что я пустился в столь подробное описание, побыв здесь всего несколько дней, но, понимаете, у меня никогда не было возможности полюбоваться Берлином или хотя бы просто осмотреть город. Я знаю, вы ожидали чего-то более существенного, но в таких делах следует держаться золотого правила: убедись, что способ, каким ты посылаешь письмо, работает.
Преданно ваш
Херрик.
Ответа не было две недели. Затем пришла короткая записка:
Прекратите распространяться. Шлите сухие факты. К.
2
Я обиделся. Я не ответил на записку. Как я и предвидел, в последующие две недели я был завален работой в посольстве; единственным изменением в моей жизни был переезд с моими двумя чемоданами из отеля «Виктория-плаза» в гостиницу «Сервантес», значительно более дешевую и расположенную рядом с ночлежкой. Ранним утром я слышал, как в сточной канаве бьют бутылки.
Затем от Киттредж пришла вторая записка.
13 ноября 1956 года
Дорогой Гарри.
Простите за все. В иные дни я чувствую себя как русская царица Екатерина Великая. Бедный Хью! Бедный Херрик! А все виновато это нетерпеливое дитя, которое я ношу. Скоро среди нас появится чрезвычайно властное существо. А пока знайте: перечитав ваше письмо, я решила, что вы презабавно пляшете на полупинтовых пивных банках. Не пришлете ли мне еще одну из этих весело раскрашенных машинок на Рождество? Нам вас ужасно не хватает — Хью в этом не признается, а я тоскую за двоих. Дорогого сердцу существа нет рядом. Напишите мне хорошее письмо, в котором было бы мясо. Если хотите, подробно описывайте унылую повседневность.
Ваша Номер Один Киттредж.
P.S. Доставка почты на этом конце идеальная. Надеюсь, так же обстоит дело и на вашем.
16 ноября 1956 года
Дорогая Екатерина, царица Русская!