«Ну, это неправда, — сказал я. — Мы потратили не одну неделю на анализ того, что почерпнул Дзержинский из „Золотой чаши“.»
Борис так и грохнул. Хохочет он с громким рыком и хлопает собеседника по спине. А мужчина он чертовски сильный.
«Вы мне нравитесь», — говорит он.
«Головокружение от радости», — говорю я в ответ.
Мы оба снова рассмеялись. И чуть не обнялись. Когда веселье прошло, Мазаров сразу стал серьезным.
«Да, — сказал он, — мы, сотрудники Первого управления, выезжаем за границу. Работа требует, чтобы мы изучали другие народы. При этом мы сталкиваемся — иногда весьма болезненным путем — с недостатками советской системы. Мы даем Центру довольно точную картину происходящего. Стремимся подправить нашу великую советскую мечту. Именно так. Даже когда ответы на возникающие вопросы неприятны и показывают, что виноваты мы. Начальство в Первом управлении знает обо всех отрицательных сторонах Советского Союза больше, чем кто-либо в вашей стране».
«У нас о вашей организации другое представление».
«Конечно. По-вашему, КГБ — это убийцы».
«Ну, не так прямолинейно».
«Нет, именно так. Люди самого низкого сорта! Вы говорите о нас как об убийцах. А мы профессионалы. Назовите хоть одного сотрудника ЦРУ, который по нашей вине потерял хотя бы палец».
«Обычно достается наемникам», — сказал я. В этот момент я подумал о Берлине.
«Да, — согласился Борис, — наемным помощникам крепко достается. Это так и у вас, и у нас».
Я промолчал.
«Когда же мы пойдем удить рыбу?» — осведомился я наконец.
«Плевал я на рыбу, — сказал он. — Давайте выпьем».
Мы выпили. Через какое-то время у меня возникло такое чувство, что Мазаров давно ждал возможности поговорить с американцем.
Я теперь хорошо изучил его — дело в том, что, как большинство русских, он говорит, приблизив лицо к моему лицу (это, наверное, оттого, что они живут в тесных квартирах), и потому я детально изучил его внешность: видел, где бритва оставила немножко щетины, видел торчащие из носа волоски, чувствовал в дыхании запах гамбургера, турецкого табака, лука, водки, пива — словом, достаточно всего, чтобы это было, клянусь, даже приятно, как исходящий изо рта запах гниения, что указывает на бесхитростность человека. Хью однажды познакомил меня с незабываемой формулой Энгельса о том, что количество переходит в качество, так вот: легкое зловоние в дыхании совсем не похоже на запах гнилых зубов. Я делаю это отступление, потому что мы так долго сидели с Бориской — а он скоро потребовал, чтобы я называл его Бориска, Бориска и Гарри, — за столиком в кафе, что обед превратился в ранний ужин, и солнце уже светило нам в глаза с запада, опустившись ниже навеса, обращенного к дороге, по которой время от времени проезжала машина и у входа появлялся очередной пьянчуга.
Мазаров около часа распространялся про Никиту Хрущева. Никому в Америке не понять Советского Союза, заявил Бориска, если не понимать премьера. А это великий человек.
«Великий применительно к нынешней ситуации в Советском Союзе». И он стал перечислять, повторяя много раз: бесчисленное множество убитых. Бесчисленное множество русских было убито в Первую мировую войну, бесчисленное множество было убито в Гражданскую войну, развязанную, напомнил он мне, американцами, англичанами и французами; бесчисленное множество было убито Сталиным во время коллективизации, бесчисленное множество советских солдат и граждан было убито Гитлером, и бесчисленное, бесчисленное множество убито затем Сталиным после войны. «Советский Союз, — сказал Борис, — пострадал больше, чем жена, которую изо дня в день избивает мерзавец муж. Сорок лет! Будь это американская жена, она возненавидела бы мужа. Но русская жена мудрее. Ведь в подобном браке мужчина хочет лишь улучшения».
«Я что-то совсем запутался, — говорю я. — Кто русская жена и кто муж?»
«О, русская жена — это Россия. А муж — партия. Бывает, приходится признать, что русская жена виновата. Возможно, она заслуживает, чтобы ее поколотили. Стоит, глядя в землю. И не двигается вперед. А муж хоть и пьет, но смотрит в небо. — Тут Мазаров умолк и вдруг влепил себе такую пощечину, что на кухне зазвенела бы посуда. — Совсем опьянел, — сказал он и велел принести черного кофе. — Все, что я говорил раньше, одно квохтанье».
«Квохтанье?»
«Чепуха. Общие фразы. Отношения между коммунистической партией и народом нелегко объяснить. Советские дети вырастают в уверенности, что сила воли поможет стать лучше. Достаточно захотеть быть хорошим и неэгоистичным. Мы пытаемся уничтожить интерес к личному обогащению.
Это очень трудно. В детстве я стыдился проявлений алчности. Это налагает на лидера такого народа огромное бремя. Все стремятся быть лучше. Сталин — мне стыдно в этом признаться — утратил внутреннее равновесие. На смену ему пришел Хрущев, храбрый человек. Я люблю Хрущева».
«За что?» — спросил я.
Мазаров передернул плечами.
«Потому что он был плохой. И старается стать лучше».
«Только плохой? Он же был палачом Украины».
«Это они вас так учат. Они ориентируют вас на зиму, Гарри. Но забывают, что наступит весна».
«Кто — они?»