«Слыхали про березку? — спросил он. — Есть такое дерево».
«Да. Говорят, вы любите эти деревья».
«Да. — Он кивнул. — Женя написала очень красивое стихотворение по-русски про березку. Я перевел его на английский. Однако с некоторыми вольностями. Женя бы его не узнала. Она после этого бросила бы меня». У Бориса был такой вид, что он сейчас заплачет, но он не заплакал, а вынул из кармана листок и прочел:
О БЕРЕЗАХ
Бледные часовые,
Молчаливые стрелы,
Свет, лунный свет,
Серебристое солнце.
«Уругвай не Россия, — сказал Борис, — здесь нет берез».
Затем он оторвал от листка пустую половину, на которой ничего не было напечатано, что-то написал и протянул мне. Киттредж, воспроизвожу текст по памяти (и скоро вы поймете почему): «Будьте осторожны. Ваш может быть втайне нашим, а наш — вашим. Не доверяйте людям из вашего отдела Советской России. За такие высказывания меня могут повесить. Молчание. Осторожность. Говорите лишь с теми, кому вы вполне доверяете».
Я едва успел внимательно прочесть до конца — он выхватил у меня бумажку и скомкал. Не знаю, повлияли ли на него мои мысли, а я подумал, что вот сейчас он сожжет эти пол-листа в пепельнице, и он, клянусь, так и поступил, словно я внушил ему это или же заранее прочел его мысли.
Киттредж, мы расстались на действительно любопытной ноте и поехали назад в Монтевидео в поздних сумерках февральского летнего дня. Сейчас уже очень поздно и я устал, но по крайней мере я наверстал упущенное.
Преданно ваш
Гарри.
20
Было условлено, что я позвоню Ховарду, как только вернусь с пикника, но я был в каком-то удивительно бунтарском настроении. Мне не хотелось в субботу отвечать допоздна на вопросы. Вместо этого я решил написать Киттредж. Словно это могло помочь мне понять, что же произошло между мной и Мазаровым. Я знал, что после того, как мой отчет будет просмотрен Халмаром Омэли, отослан шифровкой в Центр и я буду подвергнут расспросам со стороны отдела Советской России, мое восприятие происшедшего изменится, а я чувствовал потребность — пусть крайне непрофессиональную — ничего не ворошить.
Однако передо мной стояла дилемма. «Не доверяйте людям в вашем отделе Советской России» — такую фразу опасно посылать в Центр. Поскольку записки Бориса у меня не было, а могло быть лишь мое описание того, что в ней содержалось, на меня непременно посмотрят как на ненадежного носителя тревожной информации. Ведь КГБ вполне мог устроить эту встречу с тем, чтобы я передал своим это высказывание, которое может перевернуть весь наш отдел Советской России. В таком случае предосторожности ради лучше не упоминать о записке.
Конечно, в кафе вполне могла быть установлена кинокамера, которая засняла то, как Борис передал мне что-то написанное, я это прочел, а затем он поджег бумагу в пепельнице, и мы оба, замерев, смотрели, как она горит. В таком случае, если я не сообщу об этом эпизоде Ханту и Омэли, а в отделе Советской России действительно сидит «крот», который увидит мой отчет о пикнике, я могу стать жертвой шантажа.
Поэтому я решил упомянуть в отчете, что мне была дана записка. Однако упоминание об отделе Советской России опустить. Если КГБ вознамерился посеять у нас подозрение в наших собственных людях, он не достигнет цели. Остальное содержание записки довольно туманно. И я решил рискнуть.
Зачем? Этот вопрос обрушился на меня с такой силой, будто я получил удар под дых. В самом деле, зачем? Почему не сказать правды? Если это внесет разброд в работу отдела Советской России — что ж, они такое наверняка уже переживали. Однако я знал, что решения я не изменю. Тесное общение с Омэли не только походило на пребывание в одной комнате с заразным больным, я был просто не готов противостоять его дотошной паранойе. Передавая информацию, я не мог не быть ею запятнан.
И все же я не в состоянии был понять, что мною двигало. Свое слово сказал какой-то упрямый, глубоко сидящий во мне инстинкт.
Уже настало воскресенье, было десять часов вечера, и дольше откладывать звонок Ховарду Ханту было нельзя. Я вышел на улицу и отыскал телефон-автомат. На проспекте 18 июля было так же тихо, как в четверг в полночь на берегу Грин-Бей в Висконсине.
— Где тебя черти носили? — Так начался разговор.
— Пил с нашим другом.
— До сих пор?
— Признаюсь, Ховард, я вернулся в отель в семь часов, начал было звонить, чтобы сказать, что перезвоню снизу через десять минут, но, Бог мне судья, заснул с трубкой в руке.
— Не может быть.
— Вы когда-нибудь пили с русскими водку на равных?
— Да. И успешно. Ты что же, не знаешь, что перед началом надо выпить оливкового масла?
— Ну вот теперь буду знать.
— Хорошо. Один вопрос. Это было успешно?
— Не могу ответить стопроцентно утвердительно.
— Вот дерьмо.
— Тем не менее материала достаточно много.
— Достаточно, чтобы прямо сейчас засесть на всю ночь?
— Сомневаюсь.
— В таком случае отложим это до завтра. Но ты сейчас же приезжай в посольство. Нэнси ждет, чтобы распечатать пленку.
— Что ж, хорошо.
— И побудь там, чтобы помочь ей разобрать неясные места.
— Конечно.
— Я знаю, мальчик, это открытая связь, но намекни: чего хотел наш друг?