«Ваши учителя. Они упускают из виду серьезное обстоятельство. Взгляните на дело с русской точки зрения. Мы видим, как власть точно магнитом притягивает жестоких людей».
«Не выходите ли вы за рамки марксизма?»
«Это ультрамарксизм. И идет он от русского народа. И от Маркса. Мы ожидаем жестоких лидеров. Вопрос, который мы себе задаем: могут ли лидеры преобразоваться? Стать лучше. Сталин был великим человеком, но он не преобразовался. Стал только хуже. Страшные дела, которые он творил, довели его до безумия. Хрущев — его противоположность». Мазаров снова дал себе затрещину, словно хотел выправить свой английский и заставить мозг работать в унисон с языком. Он изъяснялся по-английски вполне прилично, но под интонацией просматривался русский Тарзан. По мере того как Борис пьянел, я замечал, что язык его становился все грубее.
«Да, — продолжал он, — посмотрите на Хрущева. Он не пользуется всеобщей популярностью. Многие злословят по его поводу. Говорят, что он слишком эмоционален. — Надеюсь, Киттредж, вы схватили, в чем суть. Еле заметное отступление от линии. — Да, — продолжал Борис, — почти все считают Хрущева человеком некультурным. Вам понятно это выражение?»
«Я не знаю русского».
«Что ж, держитесь своей версии. — И рассмеялся. В нем, как и в Жене, сидят два человека, не слишком пригнанные друг к другу. Он был пьян, и отрицательное в нем перевешивало, а сейчас снова выскочил наружу ироничный шахматист. — Держитесь своей версии, — повторил Борис, словно перед ним лежало мое досье. (По всей вероятности, оно и существовало и было столь же неточным, как наше досье на него.) — Некультурный — это слово грубое. Хуже про русского нельзя сказать. Огромные массы моего народа веками жили в избах. Никто, входя в дом, не вытирал ног. Полы были земляные. Животные жили вместе с людьми. Некультурный — значит, не обладающий высокой культурой. Так что многие стесняются Хрущева. И это его погубит».
«Но вы же говорили — он великий человек?»
«Поверьте, это так. Невежественный, грубый, креатура Сталина. И однако как вырос! Нужна была неизмеримая храбрость, чтобы обличить Сталина. Вы должны постараться объяснить это вашему народу. В Москве сейчас многие высшие партийные чины говорят Хрущеву: „Ядерная мощь США в четыре раза больше нашей. Необходимо их догнать“. А Хрущев отвечает: „Если США на нас нападут, мы ответим. И обе страны будут уничтожены. Так что никакой войны не будет. А нам необходимо развивать экономику“. Военные сильно давят на Хрущева, он им противостоит. Хрущев хороший человек».
«Нам как-то трудно в это поверить. Мы считаем, что вы виноваты в своем прошлом и не так быстро освобождаетесь от него».
Он кивнул.
«Это потому, что вы живете при корпоративном капитализме. Все выстроено в одну линию. — Он сделал большой глоток черного, густого, как грязь, кофе и кивнул. — Нет, американцы не понимают, как руководит коммунистическая партия. Вы считаете, что мы живем в абсолютном подчинении идеологии. Это серьезная ошибка. Только корпоративный капитализм живет в полном взаимодействии с идеологией. А мы, хоть вы и называете нас народом рабов, в большей степени индивидуальны».
«Я уверен, вы действительно так думаете».
«Конечно. Вы не найдете двух одинаковых русских. А все американцы, на мой взгляд, одной породы».
«Это не может быть недопониманием с вашей стороны?»
Он положил руку на мой локоть, как бы стремясь успокоить.
«Давайте посмотрим на американцев, связанных с капиталистическими корпорациями. Управляющих. Высших чиновников. Они верят в американскую идеологию. Мы же верим лишь наполовину».
«Наполовину?»
«Наполовину, Гарри, можете не сомневаться». И его тяжелая рука хлопнула меня по спине.
«А вторая половина?»
«Это наша потаенная половина. Мы размышляем».
«Над чем?»
«Над душой. Я подвергаю испытаниям мою душу. Американцы говорят о беспричинной тревоге, да? Об отсутствии своего „я“, да? А русский скажет: я потерял душу. Раньше американцы были как русские. В девятнадцатом веке. Когда были индивидуальные дельцы. И все же существовал дух барокко. В ваших сердцах. В американской архитектуре. Каждый жил отдельно, по своим законам. А теперь американцы стали корпоративными капиталистами. С промытыми мозгами. — При виде выражения моего лица в глазу его вспыхнул огонек. — Хрущев не хочет потерять душу, потому так и старается исправить мир».
«И вы говорите мне все это без малейшего смущения?» Признаюсь, меня начало злить его нахальство.
«Без малейшего».
«Расскажите лучше про ваши концентрационные лагеря».
Его хорошее настроение тотчас испарилось.
«Русский медведь, — сказал он, — живет с хвостом динозавра. В хвосте кишмя кишат паразиты. Оставшиеся от прошлого. Со временем медведь съест свой хвост. Мы проглотим нашу жуткую историю. А пока переживаем страшные конвульсии. Трагедии. Кошмары. Все еще».
Я едва мог поверить, что Борис сказал мне так много. Насупясь, он смотрел на кофе, как бы жалея, что променял старого боевого друга водку на нового знакомца. Потом сделал глубокий выдох, словно выбрасывая из себя старые воспоминания.