— Это установят люди более умудренные, чем я.
— Есть шанс, что твой приятель поплывет с нами?
— Двадцать процентов вероятности.
— Двадцать процентов, — повторил Хант. Я представил себе, как он сидит в своем кабинете в Карраско и барабанит длинными пальцами по столу. — Это несколько разочаровывает, — сказал он.
— Тем не менее есть новые цветочки в букете.
— Завтра нам предстоит работенка, — сказал Хант. — Выспись как следует.
— Я и намереваюсь так поступить… после трехчасового бдения с Нэнси.
— Ничего, Гарри. Ты уже хорошо похрапел, пока я вышагивал по своему кабинету, тревожась и обдумывая, что сказать у твоей могилы.
Мои отношения с Нэнси на протяжении тех часов, что она распечатывала пленку, были столь же официальными, как и после нашего единственного поцелуя, — для нее, я уверен, это была грустная пустота, но, так или иначе, к двум часам ночи распечатка была окончена, как и сопровождающий ее мой отчет. Я отправился к себе в отель, а Нэнси, верная уставу невоспетых солдат, осталась зашифровывать и отсылать текст. Наши группы из пяти букв будут расшифрованы в Вашингтоне еще до зари.
Халмар Омэли, предупрежденный то ли Хантом, то ли своим инстинктом параноика, явился за двадцать минут до моего ухода, так что времени у него было достаточно, чтобы прочесть мой отчет и просмотреть распечатку: Нэнси как раз заканчивала последнюю страницу. У него была невероятно странная манера знакомиться с текстом. Он напоминал генерала Гелена, что-то бормотавшего, склонясь над шахматной доской, читал и приговаривал: «Вот чертово хулиганье, чертово хулиганье». Но являлось ли это похвальным отзывом об операции или изумленным неодобрением, я не мог понять. Уже уходя, я заметил, как Нэнси быстро, словно птичка, ныряющая в листву (ибо я не должен был это видеть), нежно улыбнулась Халмару. И я подумал тогда, что разумнее волноваться по поводу пустоты в моем сердце, чем в сердцах других людей.
В понедельник, к середине утра, Ховард был уже в великом возбуждении. Кислятинам удалось ликвидировать несоответствие в возрасте Мазарова. Теперь их досье «Советский персонал» было в порядке. Хант то ли не хотел, то ли не мог сообщить мне подробности, лишь сказал:
— Мазарову не тридцать два и не тридцать семь, как он утверждает, а тридцать девять. Намотай себе на ус: он птица более высокого полета, чем мы думали. Рангом выше Вархова.
— Насколько я понимаю, Финские Мики пришли к выводу, что Борис является здесь вторым человеком по линии КГБ.
— Так оно и есть, но Советы, должно быть, специально путают карты. Устроили сумку кенгуру.
Хотя я никогда раньше не слышал этого выражения, метафора явно указывала на то, что речь идет об операции, когда человек Номер Один тщательно скрыт.
— А как же насчет Жени и Вархова? — спросил я.
— Этому еще надо дать оценку. Но одно твердо зафиксировано. Наш Мазаров — один из ведущих экспертов КГБ по Америке.
— Тогда почему же он тут сидит?
— Это, пожалуй, главная загадка, верно? — сказал Ховард.
Если мое посещение Бориса и Жени повлекло за собой тяжелый перекрестный допрос, то пикник подверг меня восемнадцатичасовому сидению с Халмаром, а потом два дня я отвечал по восемнадцать часов на вопросы Вашингтона. Не раз я был близок к тому, чтобы признаться в «отвратительном упущении», как я это именовал (в самых затаенных уголках моего мозга), так как снова и снова возникали вопросы, связанные с запиской Бориса. Насколько я уверен, что запомнил весь текст? Запомнил на шестьдесят процентов? На семьдесят, на восемьдесят, на девяносто, на девяносто пять, на сто? Я совершил ошибку и ответил — на восемьдесят процентов. Кислятина, словно физически ощущая топографию виновности, задала тогда следующий вопрос: «Судя по вашим воспоминаниям, записка состояла из трех предложений и трех предупреждении в одно слово. Если вы считаете, что на восемьдесят процентов помните текст, не упустили ли вы четвертого предложения?»
На это я ответил: «Вероятность нулевая».
«Повторяем вопрос: на 50 %, 40 %, 30 %, 20 %, 10 %, 5 %, 0 %?»
«Вероятность нулевая».
«В записке Бориса отсутствует цель. Чем вы это объясняете?»
Я сидел у машинки, подсоединенной к шифровальной машине. Из Вашингтона поступал зашифрованный вопрос, проходил расшифровку, включалась моя машинка, расшифрованный текст в виде пятибуквенных групп поступал на нее, а я уже научился читать их с листа как обычный текст. Как только я отстукивал ответ, мои пятибуквенные группы отправлялись в обратный путь — проходили зашифровку и поступали в Кислятину на Аллее Тараканов. А я сидел и ждал, когда моя машинка снова застучит. Я провел за этим занятием несколько часов, и у меня возникло ощущение, будто я играю в шахматы с партнером, сидящим в другой комнате. И все это время Халмар Омэли читал через мое плечо вопросы и мои ответы.
Когда машинка отстучала: «В записке Бориса отсутствует цель», я повернулся к нему.
— Как это понимать?
У Омэли была раздражающая улыбка: зубы его сверкали, как и очки.
— Понимайте так, как сказано.
В крайнем раздражении я отстучал в ответ: КАКЭТ ОПОНИ МАТЬ?
ТОЧНО ТАККА КСКАЗ АНО — пришло в ответ.