Учтите, она сказала только: «Проходите, пожалуйста». Теперь, на крыше, она роется в серебряной сумочке в тон платью из серебряной парчи. (Не может быть, чтобы она в этом костюме работала кнутом — должно быть, переоделась для нас.) Она не успевает вытащить из сумочки сигарету, как Шеви уже подскакивает к ней с зажигалкой. И подносит огонек. Она затягивается. Это длится долго, как молитва — мне вспоминается капеллан епископальной церкви в Сент-Мэттьюз, который осенял свою паству крестом, до того сосредоточась на муках Спасителя (во всяком случае, такое выражение было на лице капеллана), что ты чувствовал эти муки в своей груди, когда рука его прочерчивала горизонтальную линию. Меня потрясла торжественность, с какой зажигалка была поднесена к сигарете; мне никогда еще не приходилось бывать в обществе столь женственной женщины. Казалось, я видел перед собой жрицу античности, и рассказ Шеви о том, что она проделывала с Пеонесом, представляется мне теперь совсем неправдоподобным из-за его комической жестокости. Пеонес проходил обряд дьявола. У меня возникло чувство, что я вот-вот выдам себя, сам не знаю как. Я внимательно слежу за малейшим движением Либертад. Кажется, она вобрала в себя тайны мастерства всех красивых женщин, каких встречала. По-видимому, она целиком Омега. Куда девались бугры и рытвины грубо вытесанного повседневного мира? Должен сказать, я не могу оторвать взгляд от ее грудей. При свете, проникающем в садик, они выглядят полными, на редкость красивой формы и не менее таинственными, чем ложбинка между ними, столь же глубокая, как и голос Либертад.
Довольно скоро я понимаю, что она знает, чем я занимаюсь: ясно, это она велела Шеви привести меня.
«Вам нравится ваша работа?» — спрашивает Либертад. Она мягко произносит «и». Чувствуется южный акцент.
«Вы хорошо говорите по-английски», — вместо ответа говорю я.
«Я выучилась английскому у одного американца».
«Богатого техасца, — добавляет Шеви, — в Гаване. Он был ее покровителем».
«Он был моим покровителем», — повторяет она таким тоном, словно это пожизненный титул.
«Друг американского посла на Кубе», — поясняет Шеви.
«Один из ваших», — говорит Либертад, обращаясь ко мне.
«Не могу представить себе ни одного моего соотечественника, который не пожелал бы стать вашим защитником», — говорю я, но мои слова падают в пустоту. Вполне ведь возможно, что ее английский состоит из восьмидесяти девяти фраз.
«Один из ваших», — повторяет Либертад.
«Возможно, следует понимать, что она хочет встретиться еще с каким-то американцем», — говорит Шеви.
«С мистером Ховардом Хантом», — говорит она.
«Видите ли, — говорю я не без смущения, — он в настоящее время человек крепко женатый». Признаюсь, возможность такого знакомства мне почему-то вдруг понравилась.
Либертад передергивает плечами и, выпятив губу, как бы говоря: «Какое это имеет значение?» — направляется в гостиную. Ну и комната! Либертад обставила ее подделками под мебель эпохи королевы Анны, Людовика XIV, Дункана Файфа, есть тут вещи и испанского колониального стиля. Вся деревянная резьба позолочена. Масса атласных подушек, как у проституток, и мы стоим на безумно дорогом, яркой расцветки ковре, чьим единственным достоинством является обилие красок. Господи, какой же силой обладает вульгарность! Гостиная Либертад выглядит как любовное гнездышко на витрине мебельного магазина. Даже пепельницы величиной с вазы для фруктов.
Она все еще зациклена на Ховарде Ханте. Разве мистер Хант не близкий друг Бенито Пардоне?
«Вы говорите о политическом деятеле, лидере руралистов?» — спросил я.
Шеви презрительно фыркает.
«Вы же прекрасно знаете, что он баллотируется в президенты Уругвая».
«Да, я знаю», — признаю я.
Либертад широко улыбается. Само ее присутствие, кажется, требует оплаты. Я начинаю понимать, что куртизанка, как и знаменитый атлет, полностью сосредоточена на какой-то определенной цели: она хочет познакомиться с Ховардом Хантом, который представит ее Бенито Нардоне. Конечно же.
Я отвечаю со знанием дела: «Нардоне поднимает сейчас много шума, но у него нет ни одного шанса. Противоположная партия побеждала на выборах все последние сто лет».
«А в этом году, — говорит Либертад, — победят белые руралисты. Победит Нардоне. И ваш Ховард Хант представит меня ему».
Ее целеустремленность оскорбляет меня. Я вынужден признать, что она видит во мне лишь ступеньку к намеченной цели. Конечно, ее женственность по-прежнему туманит мне голову, но я начинаю думать, не имею ли я дело с силой, очень индивидуальной в жестах, очень интимной в интонациях, но, подобно ветру, действующей на всех.