Это была еще одна ложь. Письмо я оборвал не из желания наказать Киттредж. Я просто не знал, как вести дальше рассказ. Я ведь начал-то с измышления, будто Шеви позвонил мне, и с той минуты пытался сбалансировать повествование, что часто приходится делать с отчетами, которые посылаешь в управление. Если по какой-то причине ты не мог написать в Вашингтон правду, что ты, например, нанял Горди Морвуда проделать определенную работу, тогда как из Спячки пришло указание поотставить его, в таком случае ты даешь Горди другое имя и платишь ему, а расход указываешь в новом досье. Двойная бухгалтерия — это искусство! Редко кто из оперативников время от времени не прибегал к ней.
А теперь этот метод был применен к Киттредж. Я опустил то, что произошло между Либертад и мной. Думаю, Шеви по ее просьбе отправился в отделанную мрамором и позолотой ванную и пробыл там добрых двадцать минут, а Либертад тем временем одарила меня королевским подарком — совершила фелляцию. Не успели мы остаться одни, как ее пальцы уже гуляли по моей ширинке. Не стану описывать детали — достаточно сказать, что она проявила столь тонкое понимание того, как постепенно довести мой член до набухания, что мы уже дошли до пароксизма, когда услышали, как Шеви плещется над раковиной, давая понять, что скоро присоединится к нам, а Либертад за это время успела провести меня по длинной дороге взлетов и падений. Я мог бы кончить с ощущением, что принадлежу навеки ей, но во мне сидело закоренелое хаббардовское упрямство, не желавшее перекидывать мостик к незнакомке, оно стояло на страже как тюремщик и захлопнуло ворота в моей душе: к собственному удивлению, я кончил не без труда. Альфа, должно быть, легко перескочила через препятствие. Омега же лежала внизу, рассыпавшись на кусочки. Низ живота у меня ныл, и я поспешил застегнуться, а Либертад облизнула пухлые губы, словно семя было помадой, стиснула мне руку и пылко расцеловала Шеви, когда он наконец вернулся в комнату. Я не собирался описывать все это Киттредж. В то же время я не хотел и слишком ее дезориентировать. Это снова исказило бы дух нашей переписки. А потому я подробно описал чары Либертад, как бы стремясь тем самым дать Киттредж представление о магнетической силе, которая передалась от ее рта и губ нижней части моего тела. В те минуты, признаюсь, мне казалось, что я превратился в канву, по которой действительно великая художница делает стежки. Стремясь уравновесить утрату столь изысканного удовольствия — а теперь я знаю, чего оно стоит, — я преувеличил первое впечатление от встречи. Я особенно остро почувствовал, что нахожусь в присутствии богини, когда ее рот побудил меня изучать смену выражений на ее лице. До чего же хороша! До чего полна несгибаемой воли править миром! Я видел намеки на нечто подобное на лицах многих проституток, занимавшихся оральным сексом, но никогда не наблюдал такой целеустремленности. Моя железная решимость не представлять ее Ханту, как я пойму в ближайшие дни, потеряла несколько звеньев.
15 апреля 1958 года
Дражайшая Киттредж!
Либертад, должно быть, обладает настоящей силой. Уже несколько месяцев Ховард обещает взять меня с собой на estancia, и вот одиннадцать дней назад, в пятницу утром, на другой день после моей встречи с сеньоритой Ла Ленгуа, он сообщил мне, что в субботу мы отправляемся к дону Хайме Сааведра Карбахалю. Теперь я могу описать вам этот уик-энд. В нем было несколько любопытных моментов, и я, пожалуй, расскажу вам о них в том порядке, как они происходили, но в настоящем времени, как того требует описание путешествия, согласны?
Итак, начнем! Мы выезжаем в субботу утром на «кадиллаке», точно в намеченное время: Дороти — на заднем сиденье, я — на положении охранника, Ховард за рулем и ведет машину так, будто это «ягуар», — сидит прямо, упершись спиной в сиденье, положив руки в кожаных шоферских перчатках на противоположные хорды колеса. Мы мчимся на север по проселкам, порой нуждающимся в серьезном ремонте, тем не менее едем быстро, делаем по сто пятьдесят миль в час, даже когда проезжаем через южноамериканские городки, обычно спящие у реки, обычно пыльные, чей сонный покой редко тревожит нечто более громкое, чем ровное урчанье мотора нашего «кадиллака». По обе стороны от нас тянутся пампасы, заросшие поистине космической травой. Дороти дремлет и слегка похрапывает, производя не больше шума, чем муха в кладовке, но у Ханта при этом подрагивают ноздри, а я думаю о Либертад. Возможно, в браке Ханта есть все-таки трещина, говорю я себе, чтобы оправдать его знакомство с Либертад.