«Хватит. Я слышал достаточно», — сказал я. На самом же деле продолжал разговор, так как знал: стоит прекратить расспросы, и придется поверить тому, что он сказал, а тогда мне станет плохо.
Мои чувства в этот момент так переплелись, что, клянусь, Киттредж, я физически ощущал присутствие Альфы и Омеги. Да, Альфа, наш мужественный куратор в мире операций и бумагомарания, раздумывала, не гомосексуалист ли сам Шеви? Ведь это же очевидно, верно? Раз тебя так тянет к трансвеститу, или — как еще можно его назвать — транссексуалу. Я весь извелся от смущения, пока это писал.
А другая часть меня знает, что Либертад, как бы низко она ни пала, является олицетворением женственности. Она сумела вобрать в себя квинтэссенцию женственности, находясь где-то между он и она! Она не женщина, но существо, источающее красоту. Следуя щедрой широте воззрений Омеги, могу сказать, что я не гомосексуалист, но поклонник красоты, красоты женщин. Можете вы представить себе, чтобы в человеке сосуществовали столь противоречивые чувства? Да, конечно, можете, вы единственная, кто это может.
Бедный Шеви! Либертад — агент в мире женщин, а он — агент в мире мужчин. Рядом с ней он чувствовал себя менее одиноким — а кто может быть более одиноким, чем Шеви? Сейчас я ему запрещал это.
Я в свою очередь обнял его, глубоко ему сочувствуя, и мы выпили, а он показал мне фотографии жены и сына, которые носил в бумажнике. Оба приземистые, оба смуглые, у жены глаза как оливки и черные как вороново крыло волосы. На лице лежит невеселая печать поистине гаргантюанских задач, которые стоят перед коммунистическим миром. У нее монументальные груди — такая женщина способна носить тяжести на фабрике, в семье, в партийной ячейке. Во всяком случае, такое впечатление создалось у Гарри Хаббарда, редактора. Шеви снова вздохнул, глядя на нее: какое-то время, кроме нее, у него никого не будет. Я внутренне вздрогнул. За нас обоих.
Вы наверняка обнаружите здесь излишний ложный пафос. Я сам это вижу. Можете не сомневаться, я без дальнейших околичностей довез Шеви до дому, но весь масштаб новости, которую я узнал, вернулся вместе с головной болью, как только я приехал к себе в отель. Вопрос в том, сколько открыть Ханту на другой день в конторе.
Разрешите сделать перерыв на ужин. Немного churrasco[133], колбасы и черного пудинга подкрепят меня, чтобы я мог взять последнюю милю.
Некоторое время спустя
Следующий день, среда, прошел не так, как ожидалось. Я готовился к ужасающе долгому сидению с Ховардом: ведь если он счел ЛА/ВРОВИШНЮ скомпрометированным, за этим могла последовать тридцатишестичасовая схватка со Спячкой при помощи шифровальной машины, но Ховарда не оказалось в конторе. Ближе к полудню он позвонил и сообщил Нэнси Уотерстон, что отправляется с Нардоне на сутки в избирательное турне.
«Что же до всех нас, — буркнул Порринджер, — мы занимаемся обычной повседневщиной».
Порринджер едва ли мог быть мне союзником, но достоинство похмелья состоит, пожалуй, в том, что оживают старые клише. В шторм любой порт годится! Порринджер при всех своих недостатках не был глуп.
Мы отправились в одно из кафе, каких много на улице. Пыльные металлические стулья, липкие от кофе крышки столов, реклама аперитивов на вывесках, плохо одетые домашние хозяйки, поглощающие мороженое, мальчишки, прогуливающие школу. По-моему, единственное место на свете, где кафе на улице выглядят как надо, это Париж, но наше кафе — увы! — не в Париже, а в Монтевидео, хоть и называется не как-нибудь — кафе «Трувилль»: семьдесят или восемьдесят грязных круглых столиков из белого металла расставлены на тротуаре бульвара Генерала Артигеса. Это, как и следует ожидать, транспортная артерия города. Такого рода улицы в Южной Америке всегда носят имена генералов. Авенида Генерала Аорты, бульвар Генерала Каротида, авенида Адмирала Клоака. Если я без нужды жесток к Монтевидео, городу, который не сделал мне ничего плохого, это объясняется тем, что в такое утро второсортный морской порт выглядит, несомненно, олицетворенной клоакой нашего грязного мира. Или же это объясняется моим жутким настроением?
Выждав двадцать минут (в течение которых Порринджер изливал свое раздражение на Ханта), я приступил к делу. Что он, Порринджер, знает о Либертад?
«О ней я знаю почти все, — заявил он и похлопал себя по животу. — Так что начинай ты».
Да, произносит он это, как сноб, успешно окончивший университет и овладевший куда большим количеством библиографического материала, чем вы в состоянии когда-либо осилить.
Я решаю попробовать проткнуть этот надутый шар. Тогда, по всей вероятности, он выложит свою информацию. Порринджеру всегда трудно удержать при себе то, чем он владеет.
И я рассказываю ему то, что сообщил мне Шеви про перемену секса.
«Да, — произнес он. — Я думал, не предупредить ли тебя насчет Шеви».
«Почему же ты этого не сделал?»
Он передвинулся в кресле.
«Это же твой агент. Я не гажу в каждом ласточкином гнезде».
Я подумал, что Порринджер, должно быть, ждал, когда ЛА/ВРОВИШНЯ лопнет и засыплет меня осколками.