P.S. Чем больше я об этом думаю, тем больше склонна считать, что вам следует писать мне по первым числам каждого месяца, только, пожалуйста, проявляйте щедрость: не жалейте страниц. Я договорилась с Полли, что она будет забирать ваши письма из почтового ящика в Джорджтауне во время моего отсутствия. Нет, кстати, нужды опасаться, что она проболтается, ибо я весьма искусно, по-моему, обеспечила полное ее неведение относительно вас и меня. Поскольку она не может не увидеть имени на обратном адресе, пожалуйста, не ставьте своей бесценной клички. Ставьте лучше: Фредерик Эйнсли Гардинер. Видите ли, я одурачила ее, придумав такого корреспондента. А то она заподозрила бы, что у нас с вами роман и сочла необходимым растрепаться об этом. Стремясь это предотвратить, я призналась ей, что Фредерик Эйнсли Гардинер — мой единокровный брат, сын моего отца, который восемнадцать лет назад переспал с его матерью. Дорогой юный Фредди живет теперь в Уругвае, и папа материально поддерживает свою морганатическую жену и никогда не виденного, но любимого незаконного сына, которому он разрешил носить фамилию Гардинер. Нехорошо так поступать с милым папочкой (хотя, как я подозреваю, он часто сочинял всякие скажи про себя), но по крайней мере такого рода истории Полли способна поверить. Вы однажды встречались с ней у нас на ужине — она была с мужем. Он, конечно, госдеповец — помните его? — очень высокий и серьезный, как сова, но из прекрасной семьи (вот только не был бы таким скучным!). Мы с Полли делили комнату в колледже, и для выпускницы Рэдклиффа она слишком уж помешана на сексе. У нее были романы с засекреченным оперением, но она никогда не раскроет рта, если фамилия любовника слишком громкая. (Это обычное явление? — спрашивает ваша наивная Киттредж, у которой с пояса свисает лишь полулысый скальп ее Монтегю!) Сейчас Полли крутит с Джеком Кеннеди, который, как пишут во всех газетах, серьезно нацелился стать президентом от демократов в 1960 году. Не могу этому поверить — кто угодно, только не Джек Кеннеди! Судя по тому, что я слыхала, этот красавчик, став сенатором, ни одного дня не проработал в сенате, но разве можно его винить — он так щедр к дамам! Полли, захлебываясь, рассказывает про свои — о-о-о, такие тайные! — rendez-vous[134] с Джеком. Она явно не умеет держать свои секреты в целости и сохранности, но, если она начнет болтать про Фредерика Эйнсли, это никого не заинтересует. Кому в вашингтонских болотах дело до того, что у моего отца были грешки?
Так или иначе, дорогой Фредди Э., я вас обожаю, и мы будем знать лучшие дни. Не забудьте раз в месяц присылать мне письмо. Начните 1 июня. Правда, не знаю даже, где буду 1 мая.
Опять с любовью
К.
P.S. Повторяю: некоторое время я не буду писать. Верьте мне.
Я, наверно, пытался, как никогда прежде, очаровать ее своими письмами, но теперь она вообще не будет писать, а мне разрешено писать раз в месяц. Стремясь избежать погружения в бездну депрессии, я проводил вечерние часы в конторе, выполняя мириады дел. Работа превратилась для меня в развлечение. За отсутствием друзей она стала моим лучшим другом, и выдалась действительно интересная пара недель, в центре которых оказался наш давний знакомый из уругвайского министерства иностранных дел, предприимчивый Плутарко Робальо Гомес, которого полтора года назад вой сирен шефа полиции Капабланки спас в парке от ареста. Гомес по-прежнему занимал высокий пост в министерстве иностранных дел и наверняка по-прежнему таскал досье на уругвайцев в русское посольство. Хотя Хант прибыл к нам лишь после провала той операции, тем не менее не проходило недели, чтобы он не напомнил нам про Плутарко Робальо Гомеса, который по-прежнему гулял на свободе и по-прежнему выкладывал перышки для гнезд красных. Яд, каким дышал Хант при упоминании о коммунистах, исходил из недр его существа, словно речь шла о собственной теще. Я, сколько ни старался развить в себе боевой дух, смотрел на русских и на нас, как на два портфеля с конкурирующими акциями. Хант же своей мгновенной реакцией походил на эдакого длинноносого тренера по баскетболу, чья команда плохо играет. Зато когда затевалась хорошая операция, Ховард излучал то особое тепло, каким лучится улыбка человека с обычно кислым выражением лица.
Он начал улыбаться, когда Гэтсби стало везти. Если место того или иного разведчика в резидентуре определяется способностью его агентов проникать в нужные места — так опытная хозяйка дома рассаживает за столом гостей по значимости, — то я, пока вел ЛА/ВРОВИШНЮ, сидел на почетном месте, а Порринджер и Хант, безусловно, могли похвастать Пеонесом, своим тяжеловесом. Гэтсби же до сих пор был сравнительно непродуктивен и завербовал всего двух средненьких агентов, все остальные его контакты были, по словам Горди Морвуда, «мусорщиками».