Тогда я задал вопрос, который все время боялся задать: «А Ховард знает про Либертад?»
«Тебе надо научиться лучше понимать Ховарда и управление. Это старые дамы. Благородные старые дамы».
«Не уверен, что я тебя понимаю».
«Ты когда-нибудь находился в одной комнате с благородной старой дамой, когда кто-то издал трубный звук? Я, по правде сказать, никогда в таком положении не был, но говорят, благородная старая дама все слышит. Просто, сеньор, никто не портил воздуха».
«Послушай, Порринджер, Ховард же не дурак».
«Я вовсе и не намекал, что он тупица, просто он знает, когда надо рот открывать. До тех пор пока Пеонес является защитником, который всегда на три ярда впереди остальных, Ховард предпочтет делать вид, что ничего не знает. — Порринджер рыгнул. — Похоже, мы снова переходим к твоим проблемам, joven. Что касается ЛА/ВРОВИШНИ, должен сказать, что я обеспокоен, но не очень. Проанализируем все возможности. Я бы считал Шеви по-прежнему надежным. Как, по-твоему, может он быть двойным агентом?»
«Это не вытанцовывается, — сказал я. — Зачем КПУ портить собственные ряды и создавать двойного агента, который не ведет нас, а только подкармливает?»
«Он же привел тебя к Либертад».
«Это правда».
«Тем не менее я, пожалуй, согласен с тобой. Не вытанцовывается. Идти на такие тонкости, чтобы сажать двойного агента в Монтевидео? Игра не стоит свеч. По-моему, надо заниматься главным. — Он подумал и мрачно повторил: — Заниматься главным».
Киттредж, я заметил, что люди порой повторяют одни и те же выражения. Не является ли это как бы двойным и одновременно раздельным подтверждением согласия со стороны Альфы и Омеги, способом сказать: «Да, я весь за это».
«Да, — заключил Порринджер, — давай пока накроем это крышкой. Мы с тобой можем с этим жить. Мы не хотим расстраивать Ховарда. Ему тогда придется вызывать людей из отдела Западного полушария, чтобы они на месте разобрались. С другой стороны, если, и когда, ЛА/ВРОВИШНЯ лопнет, большая часть осколков посыплется на тебя. Ну ты, безусловно, получишь сполна и сейчас, если расскажешь, а если не расскажешь, ЛА/ВРОВИШНЯ может ведь и не взорваться. В любом случае Шеви должен держаться подальше от Либертад. Он и будет, если ты трижды доведешь до его сведения, что в противном случае он окажется в железных когтях Пеонеса».
На этом мы обменялись железными рукопожатиями и покинули кафе «Трувилль». Я бы сообщил вам о том, что произошло дальше, но пока все тихо. Ничего нового, Киттредж, я довел повествование до сегодняшнего дня.
Позвольте закончить одним странным высказыванием Порринджера. По пути в контору он сказал: «Решишь для меня одну загадку?»
«Конечно».
«Почему у моей жены не находится ни одного приличного слова о тебе?»
«Она однажды сказала мне, что ей не нравится мой акцент».
«О, это поправимо, но все равно я ничего не понимаю. В общем-то, ничего особенного ты собой не представляешь, но для меня ты о’кей. Даже если ты и не можешь удержать в руках пустое яйцо».
Может ли благородное общество основываться на суждениях старших по званию?
С любовью, дорогая моя Киттредж,
Херрик.
31
10 апреля 1958 года
Гарри, дорогой Гарри. При всем своеобразии того, что с вами происходило, это кажется нормальным по сравнению с моими делами. Я знаю, такая скрытность возмутительна, но я по-прежнему не могу ничего вам рассказать. Я связана клятвами абсолютного молчания насчет Проекта и не решаюсь тронуть эту паутину. Не думаю, чтобы меня останавливала возможная кара со стороны управления. Скорее это боязнь вызвать раздражение богов.
Ангел мой, у меня неловкое чувство, что, возможно, я никогда не смогу вам об этом рассказать. А в другие дни я думаю, что меня разорвет, если я с кем-то не поделюсь. Однако вы не должны прекращать переписку. Я обожаю ваши письма. Особенно люблю, когда вы описываете некоторые ситуации — у меня такое чувство, будто я сижу рядом. Я знаю, моя корреспонденция последнее время стала однобокой и, боюсь, станет еще хуже, потому что я не смогу пользоваться моим почтовым ящиком: я буду далеко от Вашингтона.
С любовью, дорогой человек,
Киттредж.