— Ну, в общем, они с Кэлом разъехались. И ты, надеюсь, достаточно скоро об этом узнаешь.
— Как жаль, что он не связался со мной, когда вернулся, — вырвалось у меня.
— О, он еще свяжется. То есть когда до тебя дойдет очередь. — Она отломила кусок от хлебной палочки и помахала им в воздухе, словно собиралась посвятить меня в некий секрет. — Когда увидишь отца, я хочу, чтобы ты передал ему от меня привет. И упомяни, Херрик, что, когда я это говорила, глаза у меня так и сияли. — Она странно прищелкнула языком, словно перед ней стояла кастрюля, которую она собиралась поставить на огонь. — Нет, пожалуй, лучше этого не говори. — И прошептала: — А может, и стоит. Решай сам, Рикки. — Я уйму лет не слышал, чтобы меня так называли. — Ты стал еще красивее, — добавила она, а сама в этот момент стала выглядеть еще хуже. Операция давила на нее, как позор, о котором она не могла забыть. — Рикки, ты начинаешь напоминать мне молодого Гэри Купера, которого я однажды имела удовольствие пригласить на обед.
Во мне лишь слабо шевельнулась нежность, но по крайней мере она была искренняя. Простившись с мамой, я заглянул в бар в центре города и, наслаждаясь его пустотой в этот час, задумался над природой любви: да, большинство из тех, кто влюблен, разве не влюблен лишь наполовину? Могут ли Альфа и Омега когда-либо прийти к согласию? Я с добрым чувством думал о матери, однако вторая половина меня была холоднее, чем прежде. Как можно простить Джессике то, что она так сдала?
В тот вечер, поддавшись депрессии, я понял, что, перестав быть куратором в Монтевидео, не стал никем. А ведь человек зреет как личность в определенной профессии. И без нее регрессирует. Я снял трубку и позвонил Ховарду Ханту в Майами. Он сказал:
— Если хочешь сократить свой отпуск на несколько дней, будешь мне чертовски полезен. У меня тут несколько чудес и два кошмара, о которых следует рассказать.
2
Ховард похудел, постройнел и, казалось, был в своей стихии. Поскольку вечер был теплый, мы сели ужинать в маленьком ресторане на открытом воздухе на Восьмой улице Юго-Западной стороны — Хант поспешил сообщить мне, что кубинские эмигранты называют ее калье Очо[140]. В нашем ресторанчике было четыре столика под навесом и закопченная жаровня для шашлыков, поварихой работала толстая маленькая кубинка, а прислуживал ее муж, крупный толстяк, но еда, состоявшая из сильно зажаренной говядины, красных перцев, подорожника, бобов и риса, была намного вкуснее уругвайской.
Хант только что вернулся из командировки на Кубу, куда он ездил «почувствовать атмосферу». Он взял свое оперативное имя и соответствующие документы, получил аванс на поездку, сел в самолет, летевший в Гавану, и на Кубе поселился в отеле «Вердадо».
— После чего, — сказал Хант, — я внимательно осмотрел свой номер, довольно унылую комнату, и, не обнаружив «жучков» ни в матраце, ни в телефоне, отправился в турне по кубинской столице. Всюду, Гарри, барбудос[141]. Боже, как я ненавижу этих грязных мерзавцев с их сальной потной кожей и спутанной бородой! А какая на них грязная форма! Все они ходят с чехословацкими ружьями и — Боже! — до чего же выдрючиваются, выставляют напоказ этакую дешевую мужскую гордость, как громилы, получившие новую игрушку. Говорю тебе, Гарри, просто по запаху, по тому, как они носят свои автоматы, чувствуешь, какие это дешевки убийцы. Перебрасывают оружие через плечо под каким заблагорассудится углом. Невольно приходит в голову мысль, знают ли они, что оружие следует ставить на предохранитель.
А женщины! Такую устраивают какофонию, точно стадо коз. И до чего же омерзительно ведут себя, когда на них форма! До удивления много немолодых женщин работают в милиции — маршируют по улицам без всякой иной цели, оглушительно выкрикивая: «Uno, dos, tres, cuatro, viva Fidel Castro Ruz!»[142] Без улыбки. И очень нестройно.
— По вашему рассказу это выглядит ужасно, — сказал я.
Он торжественно отхлебнул пива.
— Все оказалось гораздо хуже, чем я представлял себе, когда туда ехал. Половина Гаваны пытается удрать. У нашего посольства стоят длиннющие очереди желающих получить визу в США. Пытаются бежать от этих хамов и хулиганов, засевших наверху.