— Решил я посетить «Неряху Джо», — продолжал Хант. — Я всегда туда заглядываю, когда приезжаю в Гавану. Это бывало приятное паломничество. В конце концов, именно туда тридцать лет назад ворвался мой отец, чтобы вернуть деньги, с которыми сбежал компаньон. Поэтому для меня «Неряха Джо» всегда был драчливым местом, где в конце стойки у бара можно увидеть Хемингуэя, хотя, по правде говоря, старина Эрни не часто теперь там показывается. Заглянул я и во «Флоридиту», но ни в одной из этих старых забегаловок не повезло. Оба заведения в упадке. Угрюмые бармены, в воздухе, Гарри, пахнет смертью. Единственное место, которое еще держится, — это бордель над салоном «Мерседес-Бенц». Вот чего стоят помпезные заявления Кастро о национальном целомудрии. Да сейчас на улицах больше проституток и сутенеров, чем во времена Батисты. Старик Фульхенсио хотя бы поддерживал с помощью полиции порядок в Гаване. А сейчас проститутки, как тараканы, вылезают из всех щелей в надежде подзаработать с каким-нибудь туристом.
«И вы им дали подзаработать?» — захотелось мне спросить, и, к своему удивлению, я вдруг произнес это вслух. В Уругвае я бы не посмел, но сегодня вечером у меня было такое чувство, будто в наших с Ховардом отношениях начинается новая эра.
Хант усмехнулся.
— Не положено задавать такие вопросы счастливо женатому малому, — заметил он. — Но я вот что тебе посоветую: если кто-либо когда-нибудь спросит тебя, почему ты считаешь, что годишься для шпионажа, единственный ответ — посмотреть человеку в глаза и сказать: «Любой, кто обманывал жену и сумел это скрыть, годен для работы в шпионаже».
Мы оба расхохотались. Не знаю, то ли от запаха масла, на котором жарили мясо, или же от тропического неба над нашим навесом, одновременно зловещего и ласкового, но я чувствовал близость Гаваны. Уже в первый мой вечер в Майами, глядя на кубинских эмигрантов, ходивших по улице Очо, я ощутил нездоровое волнение. Впереди были ром и опьянение темными делами.
— По ночам, — продолжал Хант, — каждую ночь я слышал, как зубоскалят под моими окнами в отеле «Вердадо» между собой барбудос. Словно распоясались уличные бандиты. Такое впечатление, что худшие элементы гаванских трущоб взяли верх. Только теперь они разъезжают на полицейских машинах. Господи, Гарри, я же слышал, как они врывались в здания и — бэнг-бэнг — молотили в двери, если им недостаточно быстро открывали… Представляешь, какой стоял грохот, ведь двери в этих старых гаванских домах массивные, деревянные. Господи, да это разбудит всех мертвецов Карибского бассейна. Через какое-то время барбудос выходят на улицу с каким-нибудь бедолагой, и все эти сукины дети держат ружья наперевес, чтобы внушить страх людям, собравшимся у дома, садятся в машину с включенными мигалками и уезжают под вой сирен. Грустно. Гаванские ночи наводят на чувственные мысли. Что-то такое есть в самой их духоте. А какие красивые каменные аркады на Малеконе! Теперь там царит революционное правосудие. На улицах Гаваны из громкоговорителей часами разносится никому не нужная пропаганда, предназначенная для вовсе не желающих ее слушать ушей. Народ в унынии.
— Вам удалось со многими поговорить, пока вы там были?
— Я посетил двух-трех человек из секретных списков. У всех одна и та же печальная повесть. Работали с Кастро, сражались рядом с ним, а теперь готовы выпустить к черту ему кишки.
Хант окинул взглядом наш ресторанчик, как бы желая убедиться, что мы одни, — пустая формальность, не больше. Было одиннадцать часов вечера, и мы остались последними посетителями. Повариха затушила свою жаровню, ее муж, официант, спал.
— Вернувшись в Штаты, — продолжал Хант, — я дал следующую рекомендацию штаб-квартире: убить Фиделя Кастро до или во время высадки. И сделать это руками кубинских патриотов.
Я присвистнул.
— Вот это рекомендация.
— Ну ведь там, в Уругвае, я не просто сотрясал воздух, говоря о необходимости убрать голову. Проблема в том, как избавиться от Кастро, чтобы вина не пала на нас. Вот это, я бы сказал, штука сложная.
— И как в штаб-квартире восприняли ваше предложение?
— Догадываюсь, что оно перемалывается. Да, — сказал он, — мое предложение рассматривает твой отец.
— Мой отец? — переспросил я излишне простодушным тоном.
— Неужели никто не говорил тебе, какую роль играет твой отец во всем этом?
— Ну, в общем, нет.
— Могу лишь аплодировать твоему отцу за его умение сохранять секретность.
Я так не считал. Одно дело целый год не иметь никаких вестей от Кэла и совсем другое — узнать от чужого человека, что он входит в руководство операцией на Кубе. Это было унизительно. Я еще не знал, насколько серьезно меня это задело.
— Хорошо вы ладите с Кэлом? — спросил я Ханта.
— Мы давно знакомы. Я работал на него в Гватемале.
— Я этого не знал. — Зачем мне надо выявлять болезненные точки в семье? Кэл давал мне понять, что всегда занимался Дальним Востоком.