Прежде чем побожиться, что завтра в «Саксонии» будет оставлено для него сообщение, я заставил Заводилу дать мне и адрес Модены. Она жила в «Фонтенбло».
— Некто, — заверил он меня, откланиваясь, — наверняка оплачивает ее счета.
Я внимательно на него посмотрел. Возможно, я не шедевр в роли торговца электроникой, но и он в качестве фотографа из «Лайф» выглядел явно не в фокусе. Как только мы расстались, я тут же купил номер журнала и просмотрел список сотрудников. Среди фоторепортеров его имени не было, но как один из фоторедакторов Брэдли Бун числился. Так что он был наполовину липой. Это меня подбодрило. В конце концов, нюх у Модены Мэрфи не так безошибочен.
Когда на следующий день я набирал ее номер в «Фонтенбло», именно эта мысль придавала мне уверенности. Модена, однако, была столь же мила, как и в момент нашего прощания у двери самолета.
— Я рада, что вы позвонили, — сказала Модена. — Я и в самом деле хотела потолковать с вами. Мне необходим умудренный опытом человек, которому я могла бы довериться. — Тут она рассмеялась. — Эксперт, знаете ли. — Смешок у нее был чуть хрипловатый, но приятный — казалось, еще что-то требовало полировки.
Накануне она была занята допоздна, пояснила Модена, а сегодня целый день намерена посвятить магазинам. Вечером у нее свидание, но «у меня есть окно между пятью и половиной седьмого, и вы могли бы вписаться в него».
Сошлись на коктейль-холле в «Фонтенбло». До того, однако, как я помчался на встречу с ней, мне пришлось немного поволноваться, когда встреча с «фронтовиками» в середине дня на одной из явок начала буксовать и грозила затянуться до позднего вечера. Свидание с Моденой повисло на волоске.
Мы погрязли в спорах из-за денег. Чем чаще я поглядывал на часы, тем сильнее раздражал меня самый многословный из выступавших. Это был экс-председатель кубинского сената Фаустино (Тото) Барбаро, который подготовил к встрече проект бюджета фронта из расчета 750 тысяч долларов в месяц на «элементарные нужды». А наша бухгалтерия, заявил Хант, готова выделять в месяц 115 тысяч.
Дискуссия вылилась в скандал по схеме «кто кого переорет».
— Передайте вашим «состоятельным американцам», что мы видим все их уловки, — ревел Тото Барбаро. — Нам подачки не нужны. У нас есть возможность самим двигать колесницу истории. Хочу напомнить вам, сеньор Эдуардо, что мы свергли Батисту без вашей помощи. Дайте нам деньги на оружие. Остальное мы сделаем сами.
— Бога ради, Тото, — отбивался Хант, — вы же знаете, что наш закон о нейтралитете налагает кучу ограничений.
— Вы жонглируете банальными юридическими терминами. Я держал в руках председательский молоток в сенате, где были сплошь одни юристы, кубинские юристы, между прочим. И когда нам было выгодно, мы использовали юридические приемы, чтобы парализовать решение вопроса, но когда, сеньор Эдуардо, надо было двигаться вперед, мы обходили те же «ограничения». Вы издеваетесь над нами.
— Разговаривай ты с ним, — в ярости бросил Хант и хлопнул дверью.
Ховард знал, когда взорваться. Счета фронта требовали оплаты, а единственный американец, уполномоченный вести переговоры, ушел. В атмосфере повышенной мрачности предложенная нами сумма была принята pro tem[150], и я наконец объявил совещание закрытым. Заодно мне даже удалось через Тото Барбаро узнать имя молодой вдовы-кубинки, которая, как он пообещал, не обидит моего старого однокашника Заводилу. Мне был преподан еще один небольшой урок практической политики — за эту услугу Барбаро заманил меня поужинать с ним в один из ближайших дней. Политика, в очередной раз убедился я, — скорейший способ стреножить себя на будущее. Ну и пусть. Впереди маячила встреча за рюмкой-другой с Моденой, и без четверти пять я уже мчался по гребню плотины в направлении Майами-Бич, а ровно в назначенный час оставил машину на попечение привратника в «Фонтенбло».
7
Устроившись с моей стюардессой в коктейль-баре «Май-Тай» и заказав напитки, я то и дело отводил глаза, стараясь не встречаться с ней взглядом. Я плохо представлял себе, с чего начинать беседу. Единственным наиболее близким к Модене прототипом была Салли Порринджер, но с той проблемы, о чем говорить, почти не возникало — достаточно было нажать на любую кнопку, и пошло-поехало: да как она обожает своих деток; да как она не выносит своего мужа; да как она боготворит свою первую любовь — футболиста; да как любит меня; да какая я дрянь безответственная; да как близка она к самоубийству. У Салли было достаточно ран, и гнев ее был неподделен.
Модена Мэрфи, напротив, если ей, конечно, верить, готова была наслаждаться всем на свете. Она обожала пляжи за чистоту. («За ними такой уход!») Ей нравился здешний бассейн, потому что «бармен готовит лучший „Плантаторский пунш“ во всем Майами-Бич», и «Май-Тай», потому что «я люблю здесь надираться». Она любила даже авиакомпанию «Истерн» за то, что та «у меня в кармане с потрохами».