«Вилли. А Джек в самом деле обалденно красив?
Модена. По-моему, он мог бы стать кинозвездой.
Вилли. А как одет?
Модена. На нем были серые фланелевые брюки и спортивная куртка. Темно-синяя. Выглядит очень холеным. В общем, роскошный мужчина. Зубы белые-пребелые, и загорел так, что глаза, как фонари, горят. Они у него, знаешь, ирландского типа — с прищуром и озорным таким огоньком, будто между ним и тобой есть какая-то тайна, о которой никто не знает.
Вилли. Ну и реакция после одного рукопожатия!
Модена. Да, на какое-то время все этим и ограничилось. С ним были две его сестры и целая орава мужиков и баб, которых я не знаю, и все они мастерски ловко пресекали любые попытки вклиниться в их интимный круг. Мне совсем не хотелось, чтобы мне дали костлявым локтем по титькам, если я попытаюсь подобраться к нему поближе, — короче, я держалась в стороне. Представляешь, минут через десять он сам отыскал меня в холле и пригласил пообедать на следующий день. Даже извинился, что не может увидеться со мной этим вечером. „Добываем деньги на политику“, — пояснил он.
Вилли. А туда тебя Фрэнк не позвал?
Медена. Существует название для тех, кто вносит большие деньги, — тяжеловесы. Только их, наверно, туда и приглашают. Но я все-таки виню Фрэнка. Странная у него манера: то поманит тебя, то вдруг бросит, потом снова поманит. Знаешь, Вилли, гораздо проще быть его романтическим увлечением, чем другом.
Вилли. Одним словом, вечер у тебя пропал.
Модена. Политические советники сенатора приглашали меня поужинать, но я отказалась и ужинала у себя в номере одна. Это было, мягко говоря, совсем не то, чего я ожидала. Если бы не намеченная встреча за обедом, я бы утром снялась и уехала.
Вилли. А за обедом ты, надеюсь, была с ним одна?
Модена. Да. Он предложил посидеть в моем дворике, а не у него, чтобы нам не мешали.
Вилли. Боялся сплетен?
Модена. За ним увивается столько баб, какие уж там к черту сплетни!
Вилли. О чем же вы говорили? Меня бы паралич разбил.
Модена. Когда мы усаживались — вдвоем, больше никого, — не могу сказать, чтобы я владела собой. Но он, как мне кажется, потрясающий политик во всех смыслах. Он быстро убедил меня в том, что ему действительно интересно разговаривать со мной. Он умеет поставить себя на один уровень с тобой. Задаст вопрос — внимательно выслушает ответ. Знать о тебе он хочет абсолютно все. Я потом узнала, что, если не считать его службы на флоте, он жил весьма обособленно, в привилегированной среде, и теперь, похоже, стремится раздвинуть круг общения. В том смысле, чтобы получше узнать простых смертных. Он был потрясен, когда я сказала, что в старших классах была мажореткой. И тем, что я единственный ребенок. Ведь сам он из такой многодетной семьи. И он, конечно, считал, что я католичка, а я пояснила, что это только с отцовской стороны, к тому же лишь на словах, и вообще в церковь мы не часто заглядывали. „А как вы относитесь к тому, чтобы голосовать за католика?“ — спросил меня Джек. Я собралась было ответить, что мне это безразлично, но поняла, что он ждет более вразумительного ответа, и сказала, что, мол, есть у меня один знакомый, который поклялся никогда не голосовать за католика, потому что на дух не переносит церковь, так как сам в свое время был католиком. „Кто же это? — допытывался сенатор. — Опишите его“. Тогда я призналась, что это мой папаша. „Он что, республиканец?“ „Возможно, стал им в последнее время, — сказала я, — но когда-то он был членом профсоюза и демократом“. Кеннеди вздохнул, грустно так, словно проигрывал выборы прямо здесь, сейчас, и все из-за треклятых перебежчиков, которым опостылел папа, а в итоге прокатили его, Джека Кеннеди, но потом вдруг улыбнулся и сказал: „Да, вопрос только в том, на сколько надо помножить вашего родителя“.
Вилли. Я бы ни за что не сказала ему правду.
