Модена. Напротив, если хочешь знать, это растопило последний ледок. Я же не дура, чтобы отвечать ему бестолково и занудно, — интерес увянет на корню. Вилли, он в этом смысле как женщина, но только в этом. Я чувствовала, что моя голова так же важна для него, как и внешность. Когда он спросил, что я думаю насчет голосования за такого молодого человека, как он, я ответила, что вопрос возраста, несомненно, станет помехой для избирателей, имеющих на этот счет определенное мнение, но, поскольку они в основном все равно республиканцы, молодость кандидата не большой грех. Напротив, сказала я ему, возраст может превратиться в достоинство, если, конечно, ему удастся убедить избирателей в преимуществах человека молодого на таком посту. Ведь президент — это как бы член каждой семьи, рассуждала я. Эйзенхауэра, например, все считали дядюшкой. Он для всех был дядюшка Айк. „Это ясно, — согласился сенатор Кеннеди, — а куда меня запишем? В племянники?“ „Ни в коем случае, — нашлась я, — вы должны стать привлекательным молодым человеком, который входит в семью женихом. Если люди почувствуют, что вы им подходите, они вас примут, а еще будет лучше, если они поймут, что в семье с вашим появлением станет веселее“.
Вилли. Ты ему все это высказала? Ну и ну! Вот уж никогда бы не заподозрила, что ты о таких вещах думаешь.
Модена. Да я никогда и не думала. Но он это из тебя вытягивает. С ним чувствуешь себя жутко умной. За одно это в него можно втюриться по уши. Ну, разговор на этом не кончился.
Вилли. Я бы набрала фишек и сбежала.
Модена. Я не из таких. Он спросил, что я думаю насчет Никсона, а, как тебе известно, все мои познания ограничиваются „ящиком“. Но Джек заставляет трудиться твои инстинкты, и я сказала: „По-моему, вице-президент Никсон вам не соперник. Народ его не любит“. „А почему?“ — спросил Кеннеди. „Потому что, — ответила я, — у него голодный вид. А люди не любят голодных. Им становится не по себе“. „А почему?“ — повторил он. „Потому что вид голодного человека бередит в нас мысль: а есть ли вообще хоть какая-то справедливость на этой земле?“ „Если вы правы насчет Никсона, то это приятная новость, — сказал Джек, — разумеется, при условии, что мне удастся одержать победу. — Мы оба рассмеялись, и он добавил: — Я получил от этого обеда с вами огромное удовольствие. Очень бы хотелось провести с вами остаток дня, но у меня через час самолет. Однако я очень хочу увидеть вас снова. Я встречаю массу людей, но вы — редкий экземпляр. Вы — сами по себе“.
Вилли. Вот это комплимент!
Модена. Я была готова чистить ему ботинки. Дала ему свой телефон, и он сказал, что рад бы дать мне свой, да только в этом нет никакого смысла, так как он ночует теперь каждый раз в другом городе. И так будет все ближайшие месяцы. Обещал очень скоро позвонить».
«Синяя Борода. Я получила ваши розы. Как вы догадались, что алые розы на длинных стеблях чуть ли не самые любимые мои цветы?
Йота. Они хорошо смотрятся в вашей вазе?
Синяя Борода. Нет слов.
Йота. Хоть это ладится. Черт, сегодня в Западной Виргинии сенатор Хэмфри застал нас врасплох. Заявил, что наша кампания — верх расточительности. А у нас не нашлось чем крыть. Западная Виргиния — очень бедный штат.
Синяя Борода. У вас там, видно, не жизнь, а каторга.
Йота. Вы не представляете себе, как я жду той минуты, когда мы сможем поговорить. Я весь день предвкушаю это, как лакомство. Я очень огорчаюсь, когда не застаю вас дома».
Звонок из Балтимора 2 марта:
«Йота. Вы обещаете быть завтра там?
Синяя Борода. Я буду. Номер есть, подтверждение тоже. Буду ждать вашего стука в дверь.
Йота. Пожалуйста, только не обманите.
Синяя Борода. Не думайте обо мне так плохо».
