Она была права. Иногда, как только она начинала говорить, мои мысли тут же перемещались в плоскость ее чисто физических достоинств. Я видел ее всегда сквозь туман желания. Вслушиваться в ее речь было излишне — ее плоть была несоизмерима с тем, что и как она говорила. Я не мог дождаться, когда мы уляжемся, и там она вновь явится мне во всем своем великолепии, будет и нежной, и открытой, и неистовой («да-да-да, дорогой!»), будет алчной, щедрой, пылкой, и будет печалиться или радоваться, и все это я могу иметь каждую ночь, лишь только, преодолев все досадные ухабы вечера, мы отправимся в спальню. А там уж все равно, умею я танцевать или нет.
Либидо, конечно, продукт самоутверждения, но либидо буйное чревато манией величия. Разум твердил мне, что я самый лучший из ее любовников, а какое-то время спустя, когда любовный пыл был на три четверти исчерпан, я снова превращался в обыденность, которая не умеет танцевать. Синатра — тот умел. И Джек тоже. Эти умели.
— Ты рехнулся, — говорила она в ответ… — Да у Джека спина больная. С войны еще. Мы с ним не танцевали ни разу. Да и ни к чему. Мне хотелось слушать его, когда он говорил, и говорить, когда он слушал.
— А Фрэнк? Разве Фрэнк не танцевал?
— Это его профессия.
— Танцы?
— Нет, конечно, но он знает толк и в этом.
— А я, естественно, нет?
— Иди ко мне. — Она притягивала меня к себе, целовала, и снова все шло по своему кругу. Я изматывал последнюю четвертушку моего либидо. Но наутро на меня наваливалась депрессия. Мне казалось, что я всего лишь пит-стоп на гоночной трассе. Вернется Кеннеди, Синатра может появиться в любой момент, Джанкана поджидает своего часа. До чего же примитивны были мои переживания по этому поводу!
He могу поэтому сказать, насколько я был подготовлен к тому, что принесла мне шифровка Проститутки от 1 августа.
СЕРИЯ, НОМЕР: Джей/38,854,256
КАНАЛ СВЯЗИ: ЛИНИЯ ЗЕНИТ-ОБЩИЙ
ПОЛУЧАТЕЛЬ: РОБЕРТ ЧАРЛЗ
ОТПРАВИТЕЛЬ: ГЛАДИОЛУС, 1 АВГУСТА, 1960, 10.05
ТЕМА: ВАВИЛОНСКАЯ ПАРТУЗ[160]
Хью был немногословен:
— Гарри, мне было чертовски трудно выцарапать эту запись. Разговор СИНЕЙ БОРОДЫ с АКУСТИКОЙ от шестнадцатого июля, со съезда в Лос-Анджелесе. Будда засунул это не просто в Особую папку, но и в «ограниченный доступ». Тем не менее я влез туда. Когда надавишь, свое получишь.
— Как скоро вы можете мне это переслать? — спросил я.
— Ты будешь сегодня в четыре в «Зените»?
— Могу быть.
— Жди моего человечка у себя в четыре как штык.
— Дассэр.
— Русалку не приспособил еще?
— Нет, сэр, — солгал я, — но в процессе.
— Провозишься слишком долго — пользы от твоих подвигов будет меньше.
— Сэр?
— Да?
— Партуз — это что, парижский жаргон?
— Скоро сам поймешь.
Ровно в 16.00 человек, в котором я сразу узнал одного из двух бабуинов, работавших с Проституткой в Берлине четыре года назад, прошел в мой закуток, едва заметно кивнул, вручил мне конверт и исчез, не потребовав расписки в получении.
«Модена. Вилли, послушай, пожалуйста. С Джеком только что порвано.
Вилли. Порвано? У нас полдесятого утра. Значит, у вас там семь тридцать. Что случилось? Ты за неделю ни разу не позвонила.
Модена. Я в аэропорту. Не спала всю ночь. Порвано ночью, в три, и я не ложилась. Жду самолета.
Вилли. Что он натворил?
Модена. Не могу так сразу сказать. Прошу тебя! Дай мне говорить, как у меня получается. Я хочу все по порядку…
Вилли. Ты действительно не в себе.
Модена. Он поселил меня в „Беверли-Хилтон“ и сказал, что я его гостья, но я чувствовала себя ужасно задвинутой. Никогда не знала, останусь ли я на весь вечер с обслугой или он все-таки позвонит и позовет куда-нибудь.
Вилли. А на съезде ты была?
Модена. Да, и он определил меня в ложу. Номер четыре или что-то вроде этого. В одной расположилось все семейство Кеннеди, в другой — прочая родня и друзья, в третьей, рядом с моей, я заметила множество важных персон, а вот моя персона выглядела довольно странно. Там оказался кое-кто из приятелей Фрэнка, хотя сам Фрэнк сидел в семейной ложе. Наша явно предназначалась для людей второго сорта, даже не знаю, как их тебе описать. Пожалуй, бостонские политики, грубоватые, но не самого низкого пошиба. Плюс одна-две бабенки, которые мне сразу не понравились. Жутко дорогие прически. Я подумала, неужели и я такой кажусь: „Не спрашивай, кто я. Я — женщина-тайна“.
Вилли. А с ним ты виделась?
Модена. Конечно, почти каждый вечер. Поздно.
Вилли. А сколько вечеров он не появлялся?
Модена. М-м… три из семи. В эти вечера я думала, не с одной ли он из тех, что сидели в моей ложе.
Вилли. Он, наверное, чувствовал себя заряженным, как динамит.
