Естественно, мне пришлось пофантазировать, балансируя на тонкой проволоке вранья между Проституткой и учетом явок в «Зените», но риск, казалось, был относительно невелик. Из всех разведчиков в Южной Флориде только Хант имел право спросить, для чего я использую конспиративную квартиру, и хотя по нашему распорядку он получал уведомление всякий раз, как только я расписывался в ведомости на пользование явкой (а Хант, зная этот престижный адрес на Норт-Машта-драйв, не мог не поинтересоваться, кто там бывает), моя тайна, благодаря некоторым процедурным ограничениям, была защищена. В ведомости вилла значилась как «владение Джи-30». Если, допустим, я зачастил бы туда и Хант решил вдруг полюбопытствовать, к чему бы это, ему все равно понадобилось бы отыскивать адрес и владельца в справочнике с соответствующим грифом для внутреннего пользования, а это хлопотно. Кубинцы шли сплошным потоком, и нам непрестанно приходилось пользоваться явками. Короче, бояться мне было нечего. Однажды, во сне, мне все же померещилось, что Хант стоит в дверном проеме и принюхивается, оглядывая спальню и нас с Моденой в любовном клинче, но, к счастью, это был всего лишь сон. Меня приятно удивляло, насколько незначительны мои теперешние тревоги по сравнению с тем, что я мог бы сейчас испытывать, служи я первый год в ЦРУ, и я решил, что уже начал жить в соответствии с одним из любимых изречений Проститутки: наша профессия вырабатывает привычку к шаткому фундаменту под ногами.
Словом, я гордился тем, что незаконно пользуюсь виллой Невиска. Ее гладкие стены были ослепительно белые, как у всех построек на побережье Южной Флориды, а ее название, означавшее по-испански «снежинка», каждый раз вызывало у Модены такой наивный восторг, что я начал сомневаться, сумел ли ее отец-инженер привыкнуть к жизни в богатом квартале. Порой, когда ее манера пространно выражаться — результат многолетних школьных уроков риторики — начинала мне слегка надоедать, я, надо признаться, склонен был считать всех выходцев со Среднего Запада придурками. В защиту столь недостойного предубеждения должен заметить, что любое сооружение, не лишенное очарования или «историческое», вызывало у нее преувеличенно восторженную реакцию. Модена обожала окна небольшой формы, крылечки с деревянной резьбой, стены пастельных тонов и, конечно же, романтические названия — вилла «Снежинка» было верхом совершенства! Модене нравились даже псевдоклассические особняки в Ки-Бискейне. (Для меня это было существенно, поскольку ничто в ней не напоминало Киттредж.) Как бы там ни было, меня постоянно преследовали картинки из жизни девочки Модены на богатых улицах Гранд-Рапидс, и в итоге я пришел к выводу, что ее пренебрежение к моему столь неказистому на вид бытию — «ты, похоже, самый бедный из тех, с кем я встречалась» — с лихвой компенсировалось безграничным благоговением перед такими бесспорными достижениями, как диплом Йеля и профессия, о которой я не мог ей говорить. О Сент-Мэттьюз не стоило и упоминать.
Я к ней несправедлив. Модена знала то, что знала, а недостаток знаний легко восполняла абсолютной уверенностью в себе. Например, она обожала танцевать. Однако после парочки вечеров в ночном клубе мы это дело забросили. Я был всего лишь неплохим партнером, зато она могла бы профессионально посвятить себя танцу. Демонстрируя варианты самбы и меринге, ча-ча-ча или мэдисона, умение превратить простой тулуп в тройной и тому подобное, она хотела лишь доказать, что и тут королева. Модена не испытывала ни малейшего желания подтянуть меня до своего уровня, научить «как надо» — она бы глупо выглядела, пояснила она. В ее решительном отказе от сотрудничества сквозил девиз художника-аристократа: талант — монета неразменная. Перед вами искусство!
С другой стороны, я видел, что ее пленяет мое произношение. Модена объявила, что готова слушать меня целый вечер напролет, словно перед ней Кэри Грант. Оказалось, что Кэри был в ее табели о рангах примером для подражания, первым из числа тех, кто красиво говорит одни приятности, и тогда я понял, почему она не пожелала научить меня танцевать, — по той же причине, по какой я не стал бы тратить часть жизни на то, чтобы научить ее говорить. Она и так говорила вполне сносно. Да, подчас меня слегка коробило, но это были пустяки по сравнению с ее бесспорными достоинствами.
Как-то раз она бросила (вторая Салли Порринджер):
— Ты такой сноб!
— Надо полагать, — парировал я, — что дорогой тебе Джек Кеннеди — из той же серии. — И, не удержавшись, добавил: — Где бы он сейчас ни шатался.
— Он старается победить на выборах, — сказала Модена, — откуда же у него может быть время для меня? Конечно, нет.
— Даже позвонить нет времени? — В моей груди полыхало пламя ревности, обжигавшее так, как если бы я пролил кипящий бульон на коленку.
— Никакой он не сноб, — заявила Модена. — Его интересуют все люди вокруг него. В отличие от тебя он самый внимательный собеседник из всех, кого я знаю.
