Но вскоре, однако, я начал сознавать, насколько в самом деле все это меня бесит. В тот момент мне казалось, что во всем, так или иначе, виноват Синатра, и мне стала более понятной предрасположенность отца к решению вопроса «голыми руками». Как жаль, что Синатра не появится на пороге моей клетушки в «Зените» — тут бы ему и конец: вся ярость утекла у меня в пальцы, и я словно мял ими глину. Я мысленно произносил: «Модена, как же ты могла сделать с ними такое?» — будто она была в равной мере ответственна как за свое прошлое с другими, так и за настоящее со мной.
Но время лечит, и очень скоро оно взяло свое: мы сделали вид, что Джека Кеннеди просто не существует. Жизнь сама подсказала выход. Не знаю, то ли я был для Модены санитаром на перевязочном пункте в больнице для раненных любовью, то ли больничной койкой в том же учреждении, на которой она могла вновь обрести силы, то ли она в самом деле воспылала ко мне волшебной страстью, вернувшись в Майами, и я стал для нее единственным и неповторимым. Она так убедительно восхищалась моей внешностью, что я начал разглядывать себя в зеркале с придирчивым любопытством биржевого спекулянта, жадно просматривающего ежедневную котировку заветных акций.
Между тем в свободное от любви время я был поглощен повседневной рутиной и с трепетом ожидал того дня, когда знакомый бабуин снова появится в дверном проеме с очередной порцией телефонных откровений и я обнаружу, что Модена опять встречается с Джеком Кеннеди.
Где-то в середине августа Хант сделал ход, который он исподволь готовил, и наши «фронтовики» перебазировались в Мексику. В Эпицентре сочли это важным элементом маскировки для предстоящей операции, и Хант был рад такому обороту дела. Его дети заканчивали в Монтевидео учебный год и должны были вернуться вместе с Дороти в Штаты, так что ему, как я предполагал, предстояла нелегкая задача отыскать приличное жилье в Майами, где цены были немыслимые. Теперь же он сможет найти для семьи удобную виллу в мексиканской столице. Да к тому же, как это было в Монтевидео, он обретал наконец желанную автономию.
Получив в наследство политический отдел в «Зените», я перебрался в более просторную комнату с окном. Хотя оно и выходило на облезлую лужайку, проволочную ограду, караульную будку и ворота, а еще дальше, через дорогу, — на столь же унылое скопище коробок и коробочек, принадлежащих университету Майами, и, следовательно, выигрыш был весьма скромен, тем не менее ясно было, что я одолел первую ступеньку иерархической лестницы.
Сама по себе новая работа оказалась далеко не сахар. Надо было довести до ума то, что не доделал Хант, но и собственных забот хватало. Сюда входило, например, общение с прессой по поводу кубинцев, каждый день пристававших к берегу на совершенно немыслимых плавсредствах. Благодаря нашим тесным связям с репортерами из майамских газет мы могли рассчитывать на регулярное появление на первых полосах кричащих материалов о героических беглецах, только что прибывших из Гаваны на утлых плотах и лодчонках, которые здорово смотрелись на фото. Конструкция порой состояла из крошечной дощатой платформы, привязанной к поплавкам из сваренных вместе пустых керосиновых бочек, и одна мысль о том, что эти несчастные преодолели восемьдесят миль открытого моря от Гаваны до Майами, настолько поражала воображение, что оставался незамеченным куда более прозаический факт — подавляющее большинство наших эмигрантов прибывали из Мехико и Санто-Доминго рейсовыми самолетами.
Как-то раз в безлунную ночь, наслаждаясь прохладой во внутреннем дворике «Снежинки», я обратил внимание на едва заметный при свете звезд силуэт переполненного людьми катера, тащившего за собой в море два плота, а уже на следующее утро — сенсация! — очередные плоты прибило к берегу, репортеры примчались на место, и вот уже обаятельный кудрявый кубинец, которого я лично оприходовал две недели назад в Опа-Локке, улыбался мне с фотографии на первой странице второй тетрадки газеты как герой, впервые ступивший на землю обетованную. Мне был преподан еще один урок того, что в рекламном бизнесе не врать — непристойно. Не скажу, чтобы меня мучили угрызения совести, просто Хант мог бы получше меня инструктировать. Главное в военной операции, сформулировал я для себя, — принять решение, что надо взять верх.
