Вечером в какой-то момент наступило затишье. И я снова сижу в клозете, дописывая дневник. Скоро начнут ходить легенды о том, что у Хаббарда передок прохудился. Если мое отсутствие каждые два-три часа не будет замечено — а я надеюсь, что при общем напряжении и смятении не будет, — все хорошо. Если же, с другой стороны, меня прозовут Говнюком Гарри — такой ценой я заплачу за этот дневник. Сейчас я уже жалею, что начал его. На Ферме нам снова и снова вбивали в голову один непреложный принцип: не делать ненужных записей. Так что даже когда я пишу, я чувствую сдерживающую руку. Я тщательно избегаю рассказывать про персонал нашей Оперативной комнаты и то, чем они занимаются. Стараюсь описывать только исторические моменты, ну и, конечно, изменения в собственном настроении, но я продолжаю поражаться непоследовательности в поведении отца. Ведь это он поощрял меня вести дневник, прекрасно зная, что с профессиональной точки зрения это недопустимо. Я поражаюсь себе. Я слушаюсь его. Вот как, значит, велика моя потребность быть к нему ближе.
Так или иначе, эти часы ожидания, все эти размышления о том, готов ли я к неизмеримым трудностям работы на плацдарме и к возможному отбытию в вечность, были бы почти невыносимы без дневника. К тому же риск незначителен. Написав две-три страницы, я вкладываю их в конверт и опускаю в почтовый ящик в сейфе Кэла. Я полагаю, он вынимает их каждые два-три дня и кладет в один из своих надежных сейфов. Не желая нарушать правила, мы никогда не говорим об этом.
