Поездка прошла спокойно. Мы сидели в своих креслах мрачные, словно участники похоронной процессии, а по прибытии, как только разобрались с транспортом, торжественно простились, пожав друг другу руки. Ясно было, что наше управление стояло у них поперек горла.
Поскольку с заданием до полуночи было покончено, а следующий военный самолет летел в Вашингтон лишь вечером, я решил поехать в город, запарковать машину и погулять по апрельскому теплу. Переходя через Вторую улицу, я почувствовал желание зайти в католическую церковь Иисуса Христа, благородное строение в сто восемьдесят футов в ширину и немногим менее трехсот футов в длину, с характерными для Майами розовыми и зелеными стенами и золотисто-желтыми приделами. Я несколько раз заходил туда в последние десять месяцев, ибо там был тайник-молитвенник, лежащий на пятом месте тридцать второго ряда в южном крыле.
Так что да, я знал церковь Иисуса Христа на Второй улице. Заходил я туда и без дела после страстных свиданий с Моденой, сам не знаю почему, но церковь действовала на меня умиротворяюще, я даже подумывал (хотя и понимал, что вовсе к этому не склонен): не соблазнится ли еще один сторонник епископальной церкви стать католиком. Следуя этому импульсу, я однажды даже предложил Модене встретиться в церкви, там, где молящиеся ставят свечи, — по-моему, это вызвало у нее раздражение. Она больше года не бывала в католическом храме, да и то присутствовала на свадьбе другой стюардессы.
Сегодня в храме не было пусто. Последняя месса окончилась больше часа тому назад, а следующая должна была начаться только к вечеру, однако скамьи не пустовали: всюду молились женщины. Мне не хотелось вглядываться в их лица, потому что многие из них плакали. Привыкший к тишине, всегда царившей в торжественном молчании церкви, я наконец осознал — как осознает пьянчуга, внезапно очутившись на краю моря, — что сегодня в церкви нет тишины. К небу возносились стенания. Из горла мужчин и женщин, матерей и отцов, братьев и сестер бойцов погибшей Бригады лилось горе, и ощущение огромной потери с такой силой обрушилось на меня, что впервые в жизни я увидел на кресте страдающего Христа и подумал: да, он действительно страдал, и вот как, должно быть, оплакивали его те, кто стоял в тени креста, слышал его агонизирующие стоны и страшился того, что мягкость души может навеки исчезнуть на этой земле.
Вот что я почувствовал, понимая, что это всего лишь видение. Под моей болью клокотала ярость. Я не испытывал нежности или любви, я чувствовал величайшую злость сам не знаю на кого — на президента, или на его советников, или на само мое ведомство? Владевшую мною ярость можно сравнить с яростью человека, которому машиной только что оторвало руку, и он не знает, кого винить — машину или палец в конторе наверху, который нажал на рычажок и включил машину.
Так я сидел в церкви, один со своей скорбью, и понимал, что операция в заливе Свиней никогда для меня не кончится, ибо я не познал настоящего горя, в которое, как в могилу, можно закопать несбывшиеся надежды. Вместо этого я буду вечно терзаться назойливо звучащим в ушах вопросом: кто виноват?
В этот момент я увидел по другую сторону прохода Модену. Она сидела одна в конце скамьи, в черной кружевной косынке на голове и молилась.
Я увидел в этом знамение. Счастье вспыхнуло во мне, как луч солнца на травинке, которую повернул к нему ветер. И я встал, прошел в глубь церкви, подошел к скамье Модены и сел рядом. Когда она повернулась, я знал, что ее зеленые глаза засияют, как та тонкая длинная травинка, и она шепотом скажет: «Ох, Гарри!»
Однако женщина, повернувшаяся ко мне, была не Моденой. Я смотрел на молодую кубинку с такой же прической — вот и все. Я никогда не позволял себе горевать по утраченному, но сейчас горе было во мне. Я потерял Модену.
— Disculpame[175], — пробормотал я, встал и вышел из церкви, но остановился у первого же таксофона и позвонил в «Фонтенбло».
Имя Модены не вызвало у портье никакой реакции — она просто переключила меня на ее номер. Когда Модена ответила, я обнаружил, что почти лишился голоса. И с трудом выговорил:
— Господи, до чего же я тебя люблю!
— Ох, Гарри!
— Могу я прийти?
— Хорошо, — сказала она. — Пожалуй, приходи.
Ее номер оказался достаточно маленьким — она, несомненно, платила за него сама, — мы упали на ковер прямо у двери, потом перешли на кровать, и я был так счастлив, любя ее, как никогда в жизни, так что, когда мы утихомирились и лежали в объятиях друг друга, я вдруг услышал свой голос:
— Выйдешь за меня замуж?
