Вопрос этот удивил меня самого. Я не собирался его задавать и подумал, что не надо было этого делать: жизнь жены цэрэушника не для нее. Боже правый! Она не умеет даже готовить, а у меня нет денег, и откуда я их возьму, разве что взломаю запертый на все замки сейф моего батюшки и начну получать проценты. Да, все практические соображения навалились на меня — так наваливается реальность на пассажира, опоздавшего к поезду, — и развеялись, словно дым от паровоза. Да, я хотел жениться на ней — как-нибудь проживем; мы совсем разные, и нас связывает лишь дикая страсть, но от такого сожительства рождаются гении, и я повторил:
— Модена, выходи за меня замуж. Мы будем счастливы. Я тебе это обещаю. К моему удивлению, она не обняла меня и не разразилась радостными слезами, а разрыдалась с такой болью, словно вобрала в себя все горе из католической церкви Иисуса Христа на Второй улице.
— Ох, милый, не могу я, — сказала она и умолкла, а я ждал продолжения со страхом, призраком сидящим на крыльях каждой любви.
И до меня дошло, что чем выше я взлетал, тем больше был одинок, я был так упоен своей давно сдерживаемой любовью, что не понял: спокойствие, с каким встретила меня Модена, — сейчас-то я это понял, но, увы, слишком поздно! — было отупением от горя.
— Ох, Гарри, — сказал она, — я пыталась. Я хотела снова сблизиться с тобой, но не могу. Мне так жаль Джека.
