— Могу лишь повторить, — сказал Ховард, — что мы беремся за те проекты, которыми никто в ЦРУ не хочет заниматься.
Дальше мы не углублялись. Только проснувшись среди ночи, я понял, что Хант выдал мне лишь прикрытие. Отдел внутренних операций, если следовать моей догадке, занимался особого рода деятельностью в отношении Кубы.
Через два дня мне на квартиру пришла телеграмма. Она гласила: НЕ ЗАПИСЫВАЙСЯ НИ НА ОДИН ЧУЖОЙ КОРАБЛЬ. ПУТЕШЕСТВЕННИК.
Я подумал, что Ховард, очевидно, поговорил с Трейси Барнсом, а тот в свою очередь, должно быть, обсудил мои достоинства с Монтегю. Я не знал, радоваться или же тревожиться по поводу того, что интерес к Херрику Хаббарду еще не совсем потерян.
Если бы я вздумал описать, какие подленькие мыслишки способен выдавать мой мозг, когда я несчастен, я бы сказал, что дурацкие измышления моего ума — а это продолжалось всю весну и лето — мгновенно (я склонен сказать: одним махом) исчезли от одного, скажем, двух телефонных звонков.
Наутро после того, как я получил телеграмму от ПУТЕШЕСТВЕННИКА, у меня в квартире раздался телефонный звонок, как раз когда я выходил из дома, чтобы ехать в Лэнгли, и женский голос, заглушённый несколькими слоями носового платка, послышался в моем ухе. Я не был уверен, что узнал женщину — во всяком случае, не сразу: голос звучал так же смазанно, как на медленно вращающейся пластинке. А кроме того, она повесила трубку, прежде чем я окончательно ее узнал.
— Позвоните мне через двенадцать минут по телефону шесть — двадцать три — девять-два-пять-семь. Пожалуйста, повторите.
— Шесть — двадцать три — девять-два-пять-семь. — Хотите верьте — хотите нет, но я увидел оранжевую стену, перед которой стоял зеленый стол с синей лампой. Мужчина в черном пиджаке, зеленых брюках и красных ботинках сидел на коричневом стуле. — Шесть — двадцать три — девять-два-пять-семь, — повторил я.
— Сейчас семь пятьдесят одна. Вы перезвоните мне в восемь ноль три.
— Понял, — сказал я. — Восемь ноль три.
— Чао. — И телефон отключился.
Я не мог этому поверить. Во время тренировок мы мечтали быть готовыми, всегда быть готовыми к неожиданному.
Я засмеялся. Женщина, конечно, была Киттредж — кто же еще. Давно я так не веселился — с тех пор, как на моем столе побывала информация об использовании кустов в Лэнгли.
В двух кварталах от моей квартиры стояла группа телефонов-автоматов, и в две минуты пятьдесят секунд девятого я опустил десятицентовик в один из них. Носовой платок уже больше не заглушал ответивший мне голос.
— Гарри?
— Да.
— Это Киттредж.
К моему ужасу, я ничего не смог из себя выдавить, кроме:
— Да.
— Гарри, вы когда-нибудь слышали о девушке по имени Модена Мэрфи?
— Почему вы об этом спрашиваете? — Но в горле у меня уже пересохло.
— Ох, Гарри, вы же ФИЛД, да?
— Я предпочитаю не отвечать на этот вопрос.
— Я все время знала это. Нравится вам это, Гарри, или нет, но Хью посадил
— Все?
— Все. И вы не знаете последствий.
Прошло ведь года полтора с тех пор, как мы общались, и возобновлять отношения с такого было чертовски неприятно.
— Киттредж, могу я вас увидеть? — спросил я.
— Пока нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу встречаться с вами за спиной Хью и, безусловно, не хочу смотреть на вас обоих за ужином en famille[178].
— Как Кристофер?
— Божественный ребенок. Я готова погибнуть ради него.
— Мне б хотелось увидеть его. Как-никак я его крестный.
Она вздохнула.
— Есть у вас почтовый ящик?
— М-м… да, есть.
— Дайте мне его номер. — И как только я дал, добавила: — Думаю, наш деловой уговор снова вступает в силу. Я пришлю вам большое письмо.
— Скоро?
— Я его отправлю завтра. Оно уже составлено у меня в мозгу.
— А как мне с вами связываться?
Выяснилось, что у Киттредж тоже есть почтовый ящик.
— Могу сказать лишь, что вы — чудо.
— Терпение, — сказала она и повесила трубку.
