А генерал — он другой. Каждую свою историю он излагает со всей искренностью и убежденностью коммивояжера. Он высокий, нелепый и, если бы не короткая стрижка, совсем не похож на генерала. В свои пятьдесят с чем-то лет он мягкий, приятный, говорит тихим голосом и недурен собой: прямой нос, хорошо очерченный подбородок с ямочкой, густые усы, вот только глаза запавшие. Сам не знаю, что я хочу этим сказать. Это глаза не слабого человека, но они не светятся. Вам словно предлагается заглянуть в личную пещеру. Наверное, я хочу сказать, что он, словно гипнотизер, как бы всасывает вас в себя. Однако он полон противоречий. Наверняка человек многоопытный, но по внешнему виду этого не скажешь. Он даже кажется наивным. Когда подошла моя очередь выдать военную историю, я рассказал про Либертад Ла Ленгуа, и это вызвало звонкое хихиканье у Лэнсдейла.
Сексуальные дела, наверное, далеки от него. Он изображает из себя милого идеалиста с плутовским юмором. Однажды в 1946 году, когда он в военных целях обследовал острова Рюкю, за ним увязались местные детишки, и он научил их кричать при виде американцев: «Мой папа — майор Лэнсдейл/ Мой папа — майор Лэнсдейл!»
Эта история была выпущена в качестве первого залпа. А дальше он показал себя с более любопытной стороны.
«Однажды, — сказал он, — на ранней стадий моей карьеры мне пришлось иметь дело на Лусоне с насквозь продажным чиновником, и когда его приперли к стенке, он заперся в своей комнате и, став перед окном, принялся размахивать пистолетом. Мне надо было укрепить свое положение в глазах местного населения, и я крикнул: „Сэр, стреляйте в меня. Мне доставит удовольствие срезать вас“. И знаете, он сдался.»
Потом один из моих людей спросил, неужели я такой хороший стрелок. И я признался, что не знаю никого, кто бы дольше меня доставал пистолет из кобуры.
«Не было ли рискованно делать такое признание?» — спросил Хью.
