Мой взгляд падает на одно из недавних захоронений. Золотистая краска еще не сошла с высеченных в камне букв: «ЭДНА МИЛЛЕР, 88 ЛЕТ». Мать Мэдока Миллера, бабушка Доминика и Фрейи. Я помню миссис Миллер. Она жила в одном из коттеджей неподалеку от того места, где теперь живу я. Высокая худосочная женщина, казалось, вечно куда-то спешила, а ее взгляд всегда становился ледяным при виде меня или моих родителей. Или любого другого с фамилией Тёрн.
В свое время она учительствовала в школе. Преподавала математику. Проклятие дяди Тая в средних классах, она с наслаждением поддерживала вражду между Миллерами и Тёрнами, при малейшей возможности выставляя его из класса и пытаясь завалить на экзаменах. Правда, это было примерно в то время, когда мой дедушка, тогда председатель Общества по охране окружающей среды, отказал Мэдоку и Люсиль в выдаче разрешения на съемки фильмов, которое им требовалось для создания собственной компании, и косвенно вынудил их перебраться в Эвансвилл.
Кажется, я даже ни разу не разговаривала с миссис Миллер. У нее диагностировали смертельную болезнь перед самым возвращением Миллеров в Бурден-Фоллз (и я склонна думать, что именно поэтому они вернулись). Но умерла она вскоре после гибели моих родителей.
А сейчас и Фрейи не стало. Слишком много людей с обеих сторон – и Тёрнов, и Миллеров – похоронены на этом кладбище. Ангел на надгробии Эдны Миллер грустно улыбается мне – словно выражает согласие. Как много в мире ненависти и вражды!.. Но все заканчивается здесь, на погосте. Все обращается в прах.
Чем дальше я углубляюсь на территорию кладбища, тем старее становятся надгробия. Некоторые из них насчитывают столетия. Выветренные каменные плиты уже практически гладкие. Буквы, приоткрывавшие прежде историю их владельцев, стерты и нечитаемы. Кто-нибудь еще помнит, кем были эти люди? Или целые семейства канули в небытие? Неужели нас всех неминуемо ожидает забвение?
К склепу Тёрнов я подхожу еще не совсем готовой. Запертую калитку украшает венок. Сделанный из красных и белых гвоздик, он ассоциируется у меня с брызгами крови на снегу. Кто оставил здесь этот венок? «Может быть, кто-то из друзей родителей?» – гадаю я. Но тут же замечаю открытку, надписанную аккуратным почерком Кэролин. Должно быть, она побывала здесь, пока мы с дядей Таем торчали в полицейском участке. Подобная чуткость в духе Кэролин. Отперев калитку, я захожу внутрь.
В узком пространстве между отдельными мраморными гробницами, в которых покоится прах моих предков, ничем не пахнет. А я ожидала учуять запах мамы и папы – их парфюма, шампуня, чего-то подобного. Или, быть может, пыли и паутины. Отсутствие запахов отзывается пустотой внутри меня. Родителей нет…
Все гробницы моих предков в этом родовом склепе обозначены табличками с именами и датами рождения и смерти. На самом деле они больше походят на холодильные камеры в морге, которые показывают в криминальных сериалах: достаточно большие, чтобы заползти внутрь, если тебе захочется попробовать. Думаю, мы, Тёрны, рано или поздно все окажемся внутри таких холодильников для хранения плоти. Нам всем придется туда заползти.
Я не задерживаюсь надолго в склепе. Шепчу несколько слов маме и папе (но умалчиваю о том, что нашла тело Фрейи: мне не хочется, чтобы родители об этом узнали). И чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Но я уже не плачу так сильно, как в прошлом году. И почему-то мне кажется, что родители этому только рады.
Впрочем, я все еще сильно скучаю по ним. Жутко скучаю. Каждый день, когда я просыпаюсь и вспоминаю, что они ушли, сердце словно пронзает насквозь укол боли. И к этому невозможно привыкнуть. Разве что со временем ты перестаешь удивляться. Возможно, именно это имела в виду доктор Эренфельд, когда говорила, что надо жить дальше…
Возвращаясь назад по дорожке, я снова прохожу мимо могилы Эдны Миллер. Фрейю, наверное, похоронят где-то рядом через неделю или около того. От этой мысли у меня окончательно портится настроение. Люди моего возраста не должны лежать в могилах. И хотя мы с Фрейей не питали друг к другу любви, я вынуждена признать: она была яркой, волевой и сильной девушкой, пользовавшейся авторитетом и влиянием. А теперь вся это Фрейенность обратится в тлен. Я не могу себе это представить.
Мое внимание от могилы Эдны отвлекает плач. На скамейке у ближайшей стены кладбища сидит парень – согнувшись, упершись локтями в колени, закрыв лицо руками. И из его груди вырываются глубокие, сотрясающие все ребра всхлипы.
Я раньше не могла представить себе Доминика Миллера плачущим. А теперь вижу его в слезах уже второй раз. При взгляде на парня мое сердце сжимается от боли. Но почему он здесь, на кладбище? Где его родители? Я замираю на месте, не зная, как поступить. Уйти, сделав вид, будто я его не заметила? Или подойти? От принятия решения меня освобождает звонящий телефон Доминика. Даже не посмотрев в мою сторону, он проводит ладонью по лицу, делает глубокий вдох и отвечает:
