– Мистер Мейтленд заходил в аптеку. Лиам непричастен к убийствам – по крайней мере, непосредственно. Но при проверке его телефона копы обнаружили массу сообщений несовершеннолетним девушкам. Я не знаю, предъявили ли они ему обвинение, но из библиотеки его уволили.
– Да ты что? Правда?
– Это ужасно. Я рада, что его уволили.
– Я бы хотела сказать несколько слов о сыне…
При звуке голоса миссис Саттер, вырвавшегося из динамиков, мы с Кэролин резко разворачиваемся лицом к сцене. Мама Форда стоит у микрофона, одетая в черное, цельнокройное, плотно облегающее фигуру платье и мешковатый блейзер. Такое впечатление, будто эти вещи шили или покупали для двух разных женщин. У Форда были такие же вьющиеся волосы, как у миссис Саттер, хотя в ее прядях уже проглядывает седина. И глаза у Форда были мамины – ясные, пронзительные, голубые. Я вижу это по увеличенной фотографии Форда рядом с миссис Саттер. Снимок нечеткий, слегка размыт, как будто его взяли с одного из профилей парня в соцсетях. И Форд на нем не улыбается, а щурится в камеру. Но не угрюмо. А так, словно внимательно слушает, что о нем говорят на посвященном ему вечере. По крайней мере, не пытается лизнуть свой сосок.
При воспоминании о фотках, которые Форд подсунул в мой шкафчик, на меня накатывает смех. Но засмеяться у меня не получается – горло тут же обжигает горький ком. Он больше никогда не подсунет мне такие глупые фотки. Никогда не попытается меня рассмешить. Господи, мне не верится, что это было всего две недели назад! Но затем я вспоминаю нашу встречу у минимаркета. Я тогда в последний раз видела Форда живым. Он был чем-то напуган, чуть не толкнул меня под машину Хэмиша. Интересно, если бы Форд не умер, простила бы я ему это… и все остальное? Боль в груди отвечает «Нет!», но если по правде, то я не знаю.
Стоя у рамки огромного фото, миссис Саттер продолжает расцарапывать кончики пальцев, словно пытается напомнить себе: Форд здесь… или его нет.
– Я вижу в зале ребят, которые знали моего сына. Его друзей…
Миссис Саттер нахмуривается. Ее глаза скользят по лицам, пытаясь отыскать того, кто подтвердил бы ее слова. И тут она опять замечает меня и облегченно выдыхает. Я чувствую острый укол вины, но заставляю себя улыбнуться – ради миссис Саттер.
– Вы знали Форда, но, возможно, кто-то из вас не был с ним знаком. И мне хотелось бы рассказать вам о сыне. О том, каким он был… Форд любил животных, особенно кошек. У нас их четыре. Полагаю, вы понимаете, что по площади наш дом не годится для содержания четырех кошек. Но Форд всех их кормил и следил, чтобы они прибегали в дом с улицы на ночь. А если какая-нибудь кошка гуляла где-то слишком долго, Форд ходил по улицам с фонариком и звал ее домой…
Этих кошек Форд с мамой унаследовали вместе с домом, после того как его бабушка переехала в пансионат для престарелых. Не поймите меня превратно: Форд любил этих кошек, но был бы сильно раздосадован, если бы узнал, что эти четвероногие станут главной темой на вечере его памяти. Впрочем, как говаривала моя мама: «Вгонять в краску детей – прерогатива матери». И думаю, это так.
– А теперь мне приходится одной справляться с четырьмя кошками, они день и ночь орут, зовут моего мальчика, а он… – Голос миссис Саттер срывается, но, быстро взяв себя в руки, она продолжает: – На День матери он всегда дарил мне самодельный альбом с небольшими статьями, картинками и рецептами, которые мне нравились. И обязательно сочинял забавный рассказ о том, как мы едем в какое-нибудь путешествие. Потому что денег на настоящее путешествие у нас не было. Он всегда… всегда…
Я помню те альбомы Форда. Он делал их в раннем детстве. Надо же… я не вспоминала о них годами, а они так много значили для миссис Саттер!
По ее щекам теперь струятся слезы. И, несмотря на свою решимость не плакать, я чувствую, что влага застилает глаза и мне.
Директриса устремляется к миссис Саттер, но та отмахивается от нее.
– А еще вы, скорее всего, не знаете, что он каждый уик-энд навещал свою бабушку в доме престарелых. Мама уже год как никого не узнает, даже свою семью. Но это никогда не останавливало Форда. Он ездил туда и читал ей книги.
Я до боли прикусываю щеку. Я понимаю, почему миссис Саттер говорит о сыне только хорошее. Так все делают на похоронах… и на вечерах памяти… И все же у меня складывается впечатление, что ее Форд – только одна сторона того Форда, которого знала я. И она такая… пресная. Будто парень, которого я знала всю жизнь, вырезан из бумаги. Возможно, так работает память… Человек запомнится людям таким, каким они воспринимали его при жизни. Сотни людей – сотни версий. И остается только надеяться, что хотя бы одна из них будет хорошей.
– Он мечтал стать актером. Он хотел… он хотел…
Миссис Саттер делает глубокий вдох, но, похоже, передумывает. Кивнув самой себе, она резко завершает речь:
– Полагаю, этого достаточно, благодарю вас за внимание. – И быстро возвращается на свое место в зале.
