Валантен взялся одной рукой за отогнутый край оцинкованного листа железа, а другой достал из кармана небольшой двуствольный пистолет и взвел оба курка.
– Все кончено, Оврар! – крикнул он, взяв цель на мушку. – Ты сделал ставку и все проиграл. Будь любезен, иди за мной – мы оба целыми и невредимыми спустимся с этой крыши через ближайшую люкарну.
Оврар обратил бледное лицо к полицейскому. Мокрые черные пряди волос прилипли ко лбу, глаза щурились от дождевых капель – вид у него был растерянный и одновременно дикий. В облике этого человека уже не было ничего общего с таинственным всемогущим медиумом, который произвел такое впечатление на гостей в усадьбе «Буковая роща». Теперь это был загнанный в угол бедолага, тщетно пытающийся побороть страх высоты.
На мгновение Валантену показалось, что он сумел убедить Оврара сдаться. Он почти поверил в это, когда увидел, как фокусник медленно отделяется от каминной трубы. Но вместо того чтобы шагнуть к инспектору, тот проворно спустился к доске.
– Не делай глупостей! – попытался остановить его Валантен. – Не заставляй меня стрелять!
Оврар уже сделал три шага над пустотой. Услышав последние слова полицейского и, видимо, испугавшись, что он выполнит угрозу, беглец хотел обернуться, чтобы бросить взгляд через плечо. И этого хватило, чтобы он потерял равновесие. Пару секунд бродячий артист балансировал на доске, размахивая руками, и был похож на огромного кладбищенского ворона, пытающегося взлететь. А потом он сорвался.
Издав отчаянный вопль, Оврар исчез из виду.
Тьма поглотила его.
Тряпичная кукла, забытая на сиденье капризным ребенком. Тряпичная кукла, которая больше не радует владельца… Именно такое впечатление производила Мария Попельская на Валантена, пока фиакр уносил их троих, считая Исидора Лебрака, к тюрьме временного содержания при Префектуре полиции.
Когда инспектор, ставший беспомощным свидетелем смертельного падения Оврара, вернулся в квартиру балерины, та еще сражалась, как дьяволица, хоть и была закована в наручники. Исидор, явно вымотанный до предела, с трудом ее сдерживал. Она ожесточенно лягалась, пиналась и пыталась укусить юношу, а он безуспешно старался ее успокоить. Но после того как Валантен рассказал ей о печальной участи сообщника, Мария сразу обмякла, как будто в ней что-то сломалось. Горе ее казалось столь беспросветным, что инспектор понял: бедная девушка и правда была влюблена в мерзавца Оврара, а потому проникся искренним сочувствием к незнакомке, которую, возможно, против ее воли втянули в скверную историю.
Пока Лебрак бегал по его поручению в участок седьмого округа за каретой, чтобы отвезти танцовщицу в тюрьму, Валантен дал ей выплакаться, не докучая вопросами, на которые она в таком состоянии все равно не смогла бы ответить. Быстрый обыск маленькой квартиры показал, что драгоценностей, украденных у Мелани д’Орваль, там нет. У Оврара при себе их тоже не было – инспектор убедился в этом, когда спустился с крыши во двор и осмотрел труп. В кармане мертвого бродячего артиста была только сотня франков золотыми монетами, определенно взятыми из сейфа д’Орваля, но составлявшими лишь малую часть исчезнувшей суммы. Валантена это, однако, не удивило – у него уже возникли кое-какие соображения о том, где нужно искать остальное. Поэтому он и не пытался расспрашивать об этом Марию – сидел и молча наблюдал за бедной девушкой, сломленной горем.
Сейчас, в карете, он продолжал смотреть на нее – белокурую, хрупкую, притулившуюся на банкетке в тяжелой берлине и вздрагивавшую от малейшей тряски. Она больше не рыдала – выплакала слезы до последней капли, – но осунувшееся лицо выражало неутолимую печаль. Длинные пряди светлых волос прилипли к мокрым щекам, а остановившийся взгляд, казалось, был направлен в глубины памяти.
Тряпичная кукла… Это сравнение сразу возникло в голове Валантена, но юная полька вызывала у него противоречивые чувства. Если б он мог, он проявил бы уважение к ее горю и отложил допрос на завтрашнее утро, однако такой деликатный поступок инспектор не имел права себе позволить. Ему нужно было получить ответы на некоторые вопросы, и время было дорого. Чем раньше будет закрыто дело д’Орваля, тем скорее он сможет заняться Викарием и устранить угрозу, нависшую над Аглаэ.
Это последнее соображение заставило его наконец нарушить молчание.
– Я этого не хотел, мадемуазель, – сказал Валантен. – Даю слово. Оврар отлично понимал, чем рискует. Он сделал свой выбор сознательно.
Реакция Марии Попельской ограничилась тем, что она обратила к нему осовелый взгляд. Можно было подумать, что девушка услышала его слова, но они не достигли ее сознания – она попросту была не способна понять их смысл. И губ не разомкнула.
– Вполне естественно, что вы удручены, – продолжил Валантен. – Полагаю, Пьер Оврар наобещал вам много прекрасного. Но как вы могли поверить, что он сдержит обещания? Вы пожертвовали своей свободой, чтобы дать ему уйти, и он без колебаний сбежал, оставив вас в наших руках. Как думаете, сделал бы он то же самое ради вас?
