Валантен вздохнул. Эта молодая женщина защищалась изо всех сил – ее воля гнулась, но не ломалась под его атаками. Но такой энергии отчаяния было недостаточно, чтобы его разжалобить. В глазах инспектора Мелани оставалась эгоистичным чудовищем, алчным и тщеславным, одним из бесчисленных ликов Зла с большой буквы, с которым он поклялся сражаться до последнего вздоха. Кроме того, после суматошной ночи он испытывал невероятную усталость и теперь спешил поскорее покончить с делом д’Орвалей.
– Должен признать, поначалу этот вопрос меня немало озадачивал – было очевидно, что яд подействовал бы и на вас. Но потом я вспомнил, что ваш дедушка работал в одной французской фактории в Африке. Мой бывший учитель, профессор Пеллетье, некогда рассказывал мне о растительных ядах, которые используют в своих практиках колдуны на берегах Гвинейского залива. Один из таких ядов получают из некой священной лианы и используют на местных ордалиях – своего рода «Божьем суде». В тех дальних краях до сих пор прибегают к смертельным испытаниям, которые были в ходу у нас в Средние века, для разрешения споров между двумя соперниками. У них считается, что таким образом вердикт выносят духи природы.
– При чем тут вообще африканские колдуны? – прервала Валантена вдова резким тоном, выдававшим ее раздражение, которое постепенно усиливалось. – Право слово, вы бредите!
– Терпение, мадам! – отрезал Валантен. – Я почти закончил. Итак, я говорил о подобии наших ордалий. Цель таких судилищ – установить, кто из двух участников процесса лжет. Для этого колдун каждому из них дает выпить одно и то же зелье. Тот, кто сказал правду, не испытывает на себе никаких последствий, а лжец начинает биться в конвульсиях, которые могут превратиться и в смертельную агонию, в зависимости от того, насколько серьезное преступление разбирается на суде. А все дело в том, что у этого яда, извлеченного из плодов лианы, есть особое свойство: он теряет токсичность в кислотной среде [94]. Тот, кто знает о своей невиновности, проглотит зелье залпом, будучи уверенным, что духи, проникнув в его тело, немедленно убедятся в чистоте помыслов. Желудочный сок в этом случае мгновенно нейтрализует яд. И наоборот – тот, кто знает о своей вине, побоится глотать отраву. Соответственно, у яда будет время впитаться через слизистую оболочку рта, попасть напрямую в кровь и произвести фатальное воздействие на весь организм. Для вашего мужа роль страха перед духами природы, заставлявшего туземных преступников пить зелье маленькими глоточками, сыграла температура вскипяченного вами напитка. Сами вы проглотили обжигающую жидкость залпом, как и требовалось. Должно быть, это было больно, но вы знали, что игра стоит свеч. Ваш муж, не имевший такой сильной мотивации, пил потихоньку и глотал не сразу. Именно это его и убило на глазах моего помощника!
Валантен знал, что долго еще будет себя упрекать за свою недавнюю уверенность в том, что присутствия Исидора окажется достаточно, чтобы помешать Мелани перейти к действию, и это позволит ему тем временем задержать Оврара и получить от него показания. Потому-то ему и стало не по себе, когда эта женщина назвала его «полицейским, не имеющим себе равных».
Голос Мелани отвлек его от этих мыслей.
– И вы действительно думаете, что сможете убедить парижских судей подобными байками, инспектор?
– Мне и не придется их убеждать. За меня все сделает неопровержимая научная истина. Видите ли, я намерен предоставить им доказательство, что в этом шампанском содержится то же смертельное вещество, которое было в желудке вашего покойного мужа.
Мелани бросила омрачившийся взгляд на бутылку – поняла, что сама себя погубила, когда принесла ее сюда. Инспектору показалось, что сейчас она схватит бутылку и попытается ее разбить, поэтому он подобрался, готовый ей помешать. Но вместо этого вдова вдруг обмякла на стуле, закрыла лицо руками и разрыдалась.
Валантен встал, взял со стола наручники и, обогнув стол, приблизился к ней.
– Прекратите! – велел он безо всяких церемоний. – Имейте мужество ответить за свои поступки, избавьте меня от слез и запоздалого раскаяния.
Она вскинула мокрое от слез лицо и взглянула на него с непередаваемым, глубочайшим отчаянием. Грудь ее вздымалась так, будто она сейчас задохнется, и ей пришлось сделать усилие над собой, чтобы заговорить:
– Что ж, я признаю́ свою вину! Это я убила Фердинанда. Но не из тех низменных побуждений, которые вы мне несправедливо приписываете. О нет! Однако вы мужчина, и потому не сумеете понять… – Говоря это, она с трудом поднялась со стула и стояла теперь напротив него, обессиленно опираясь рукой на стол. Перед Валантеном снова была маленькая беззащитная девочка в беде, трагически прекрасная и беспомощная.
Он проговорил едва слышно:
– И все же расскажите мне…
