– Рамастикёры – жулики с особой специализацией, они работают в паре на улицах, – принялся объяснять Видок. – Схема наипростейшая, но испытанная… Под каким-нибудь предлогом один из напарников затевает разговор с прохожим, по внешнему виду которого можно предположить, что у него в карманах водятся деньжата. Слово за слово, жулик увлекает нового «приятеля» в ближайший кабак. А его напарник подбрасывает у них на пути небольшой футляр, да так, чтобы жертва непременно вещицу заметила. «Вот ведь удача! Чур, делим пополам!» – восклицает рамастикёр. Они открывают футляр и обнаруживают там кольцо или булавку для галстука, каковые выглядят весьма недешево. Мошенник говорит, что продавать находку вот так, сразу, чтобы поделить деньги, будет рискованно – хозяин-то хватится и побежит в полицию. И предлагает оставить футляр жертве под залог, то бишь в обмен на несколько сотен франков и адрес. Дурень, обрадовавшись такой удаче, прикидывает в уме прибыль от будущей продажи и легко расстается с запрошенной суммой, сопроводив ее фальшивым адресом, чтобы не делиться. Он понимает, что его надули, только когда относит «удачную находку» к ювелиру, где выясняется, что безделушка стóит от силы десяток франков…[59]Ваш Оврар достиг большого мастерства в такого рода проделках! Однако, похоже, арест несколько охладил его пыл. После того как он отсидел свои два года, о нем больше ничего не было слышно.
Валантен нахмурился:
– Не думаю, что этот тип навсегда отошел от дел. Что-то мне подсказывает, что недавно он вернулся в профессию с усовершенствованным номером.
На следующий день погода выдалась отменная. По-весеннему яркое солнце подбивало отправиться на прогулку или побездельничать. На Тронной площади время как будто зависло, и ее обитатели казались персонажами сценок из безмятежной провинциальной жизни. Детишки играли в пигош [60]и в кегли прямо под ногами у фланеров, которые то и дело останавливались послушать, как расхваливают свой товар бродячие торговцы. У входов в кафе или у прилавков, где разливали вино, собирались мужчины – громко болтали, хохотали и провожали взглядами каждую юбку, а самым хорошеньким девушкам, проходившим мимо, восторженно свистели вслед. В воздухе витали ароматы камелий и гиацинтов, перебивая привычный запах конского навоза с брусчатки расходившихся от площади улиц.
Аглаэ Марсо, меряя шагами улицу Фобур-Сент-Антуан туда-обратно на участке в сотню туазов между площадью и перекрестком с улицей Пикпюс, наслаждалась каждым мгновением этого солнечного утра и говорила себе, что порой хватает такой малости, чтобы скрасить унылые будни. Вместе с Мари-Рен Гендорф, своей подругой белошвейкой, которая тоже была одной из самых горячих поклонниц Клэр Демар, она останавливала прохожих и вручала им листовки в поддержку борьбы за права женщин. В тексте листовок перечислялись основные требования, выдвигаемые Клэр, одной из лидеров сенсимонистов: доступ для девочек к тому же уровню образования, которое получают мальчики, внесение в Гражданский кодекс изменений, устанавливающих равенство между супругами, улучшение условий труда для работающих женщин. Целью подруг было привлечь как можно больше людей на публичную лекцию, посвященную эмансипации женщин, которую Клэр должна была читать на следующий день, в субботу, в швейном ателье. Помещение безвозмездно предоставлял для собрания человек, близкий к их движению. Необходимо было мобилизовать потенциальных сторонников любых сословий, чтобы в дальнейшем движение за эмансипацию женщин охватило все без исключения слои общества.
Однако, несмотря на энтузиазм и силу убеждения обеих активисток, успехи их пока что были невелики. В толпе буржуа, поглядывавших на них кто безразлично, кто неодобрительно, и домашних служанок, не решавшихся даже прикоснуться к протянутой листовке, девушки получали десять отказов на одно согласие. Так что задача грозила обернуться утомительной и малоприятной. Но этим утром было так тепло и Мари-Рен излучала такую заразительную жизнерадостность, что Аглаэ наслаждалась моментом, отодвинув все тревоги на второй план. А тревог в последнее время у нее хватало, и еще добавилось, когда Валантен сообщил ей о возвращении Викария. Беспокойство девушки усугублялось тем, что мужчина, к которому она питала нежнейшие чувства, с каждым днем, казалось, все больше мрачнел. Во вторник вечером, в оперном театре, Аглаэ почувствовала его отстраненность, как будто мыслями он был где-то далеко, а угрюмое выражение его лица выдавало глубокие внутренние переживания. И хотя до самого конца спектакля девушка умирала от желания выяснить причину его печалей, она так и не решилась задать вопрос и вернулась домой с ощущением испорченного вечера, одновременно раздосадованная и огорченная.
