Господин инспектор, к своему великому сожалению, должен был признать, что на данный момент он не способен дать какое-либо рациональное объяснение феномену, который ему описал Исидор. По всей очевидности, у Обланова не было ни малейшей возможности произвести тайные манипуляции с металлическим диском, поскольку тот находился у всех на глазах под стеклянным колпаком. Получается, что лицо Бланш появилось на диске и правда самопроизвольно. Но что еще невероятнее, оно загадочным образом исчезло, когда диск был в руках Фердинанда д’Орваля, а Обланов в это время находился в противоположном конце салона.
Услышав признание инспектора полиции в собственном бессилии, хрупкая Мелани не сумела скрыть свои чувства – ее плечи поникли, взор потух.
– Это ужасно, – вымолвила она едва слышно, будто говорила сама с собой. – Я так надеялась, что вы сумеете мне помочь, что вам удастся разоблачить козни этого жулика… Бедный мой Фердинанд! У меня сердце кровью обливается при виде того, как негодяй без стыда и совести пользуется его горем ради своей выгоды.
– Возможно, мы все-таки сумели напасть на след, – осторожно начал Валантен, которому невыносимо было смотреть, как эта прелестная и беззащитная женщина впадает в уныние. – У нас есть некоторые основания полагать, что настоящее имя вашего медиума – Пьер Оврар. Так зовут одного бывшего ярмарочного артиста, чьей специализацией была передача мыслей на расстоянии. Семь лет назад этого человека приговорили к двум годам тюрьмы за мелкое мошенничество.
Мелани воспрянула, охваченная внезапным возбуждением:
– Тогда это он! Определенно он, не может быть сомнений!
– Давайте не будем торопиться с выводами, – охладил ее пыл Валантен, пододвигая кресло, чтобы усадить гостью. – Пока что у нас нет никаких подтверждений того, что Обланов – это Оврар. Речь идет о простом предположении. Но если нам удастся доказательно установить его личность, этого будет достаточно, чтобы открыть глаза вашему супругу.
– Сколько времени вам на это понадобится?
– Увы, не могу вам с точностью сказать. Нам нужно собрать как можно больше сведений об упомянутом Овраре, постараться найти его нынешний адрес проживания, заняться проверкой фактов… Все это может затянуться довольно надолго.
Молодая женщина сжала руки, а на ее лице отразилась затаенная мука. И Валантен понял вдруг, в чем состояла перемена в этой женщине, замеченная им, когда она только вошла в кабинет. Мелани не просто переживала за мужа и возмущалась действиями жулика, который обманом обрел над ним власть. Теперь ее снедал страх. Панический страх, с которым она уже не могла совладать.
И словно для того, чтобы подтвердить его догадку, прелестное создание устремило на него взор бархатных очей, в которых мерцали слезы.
– Прошу вас, поторопитесь! – взмолилась она сдавленным голосом. – Возможно, уже через неделю будет поздно!
– Что вы хотите этим сказать? – нахмурился Валантен.
– После сеанса в прошлую среду мой муж уже ни в чем не может отказать Обланову, и тот убедил его решиться на эксперимент еще безрассуднее прежних. Речь идет о том, чтобы вернуть Бланш к жизни, ни больше ни меньше.
– Чистое безумие! И вы говорите, это дело уже решенное?
– Увы, да! Фердинанд дал свое согласие, не потрудившись посоветоваться со мной. Опыт будет проведен через восемь дней, вечером воскресенья, у нас, в Сен-Клу.
– Что ж, в таком случае я сам приеду в «Буковую рощу», – заявил Валантен, надеясь, что тон его звучит успокаивающе. – Посмотрим, каким образом злосчастный медиум сумеет выполнить задуманное.
Мелани с величайшим трудом удалось изобразить подобие улыбки.
– Я не осмеливалась вас об этом просить, инспектор, но теперь мне остается лишь выразить вам благодарность от всего сердца. Ибо, видите ли, у меня возникло ужасное предчувствие, что этот противоестественный вызов мирозданию слишком дерзок и возымеет роковые последствия. Если Обланов и правда попытается выполнить свое обещание – не важно, к каким уловкам прибегнет этот мошенник, чтобы добиться своего, – я уверена, что он в любом случае навлечет на нас величайшее несчастье, – с этими словами молодая женщина перекрестилась дрожащей рукой.
Отрывисто лязгнул здоровенный железный засов, и дверные петли жалобно застонали, когда створка качнулась наружу. В прямоугольнике света нарисовались двое полицейских – оба красномордые, что выдавало их пристрастие к горячительным напиткам, и в такой неряшливой, замызганной одежде, что при виде их стало бы неловко и отряду трубочистов. Они держали под руки бедную Мари-Рен, которая едва стояла на ногах. Платье на юной белошвейке было порвано, буйная грива волос растрепана и перепачкана в грязи, на левом виске запеклась кровь, глаз заплыл.
Один из служителей закона, тот, что был помощнее (свернутый нос и шрамы на щеке свидетельствовали о его воинственном темпераменте), наклонился к девушке и дохнул ей в лицо перегаром, смешанным с вонью гнилых зубов:
– Что, паршивая шлюшка, так перетрудилась, что ноги уже не волочешь?
