Все это буйство света огненными сполохами выплескивалось на усыпанную гравием площадку и разбрасывало в разные стороны колышущиеся тени от карет, которым тесно было на подъездной аллее, и от многочисленных гостей, спешивших к лестнице парадного входа. Словно взбалмошные призраки устроили здесь фантастический балет, поставленный дýхами огня.
– Что это тут творится? Откуда столько народа? – удивился Валантен, входя через ворота на территорию «Буковой рощи» с «кузеном Исидором» – предполагалось, что они недавно свели знакомство в городе.
– Ох, и правда! – хлопнул себя по лбу Лебрак. – Я забыл вас предупредить! Три дня назад Мелани д’Орваль сообщила нам, что ее муж разослал целую пачку приглашений. Он совершенно уверен, что Обланов выполнит свое безумное обещание и действительно воскресит его обожаемую дочь. Поэтому месье д’Орваль пригласил нескольких близких родственников и друзей, а заодно всех почитателей оккультных наук, какие только нашлись в Париже. Но, судя по той толпе, что уже набилась в усадьбу, сюда явились и те, в ком любопытство одержало верх над скептицизмом.
– Это осложняет для нас дело, – покачал головой Валантен. – В такой праздничной суете будет труднее следить за действиями Обланова. А уж огласки теперь и вовсе не избежать – независимо от исхода сеанса, о нем с завтрашнего дня будут судачить в светских гостиных и писать во всех газетах.
Мелани д’Орваль устремилась навстречу двум полицейским, едва они ступили в вестибюль. Темно-фиолетовое атласное платье подчеркивало бледность ее лица, на котором читались досада и огорчение.
– Я пыталась отговорить Фердинанда, – вздохнула она и беспомощно повела рукой в сторону толпы гостей, – но он ничего не желал слышать. Как будто Обланов каким-то образом проник в его мозг и лишил способности мыслить самостоятельно. Можно подумать, этот жулик вознамерился не только нас ограбить, но и выставить моего супруга на посмешище перед всей столицей.
Валантен постарался ее успокоить, но у него было неприятное предчувствие, что вечер начинается не лучшим образом и неизвестно, чего ждать дальше. Тем не менее он принял подобающий решительный вид и заверил хозяйку, что они с помощником будут следовать за фальшивым медиумом по пятам и не выпустят его из поля зрения, а стало быть, маловероятно, что ему удастся преуспеть в очередной попытке мистификации.
К этому времени почти все гости уже прибыли. Было их не менее четырех десятков. Все рассредоточились по анфиладе из трех приемных залов-салонов на первом этаже; застекленные двери в каждом из них выходили на изысканную террасу с балюстрадой из кованого железа. За ней в сгустившихся вечерних сумерках угадывался пруд – водная гладь серебрилась в лунном сиянии, обрамленная зеленью кустов. Над берегами нависали кроны деревьев простершегося за прудом парка.
Исидор увлек Валантена в центральный салон анфилады, где двое мужчин открывали банкет, и, незаметно для окружающих указав шефу на того, что повыше, шепнул:
– Вот Обланов. А второй – хозяин имения. Согласитесь, это не так уж очевидно.
Инспектор сразу понял, что имел в виду юноша. Высокий человек в черном, с гордой осанкой и худым костистым лицом идеально воплощал собой образ сумрачного, загадочного и непостижимого славянина. Вид он имел надменный и так пристально разглядывал гостей, что от этого прожигающего насквозь взгляда всем делалось не по себе. В глазах его отражались огоньки свечей, но чудилось, будто они горят внутренним пламенем непростой и не знающей покоя души. Рядом с ним истинный владелец имения, Фердинанд д’Орваль, выглядел скромным, почти неприметным. Природное обаяние, которым он явно был наделен в полной мере, не могло, однако, победить последствия недавно пережитого горя, пагубно сказавшегося не только на состоянии духа этого господина, но и на его внешности: черты лица заострились, глаза запали, веки были красными, воспаленными, а чрезмерная худоба казалась нездоровой. Он словно был отмечен печатью злого рока и пребывал среди теней, в полной растерянности, как ребенок, заблудившийся в неведомом лесу. Тем не менее людям, умеющим видеть не только внешнюю сторону, но и суть вещей, открылось бы непременно, что за этой ледяной маской печали теплится слабый огонек надежды.
