Один за другим приглашенные заполняли террасу. Вместе с ними вышли лакеи с подсвечниками. В этой суете и толкотне огни свечей в их руках казались оплотом порядка и покоя, противостоящим тайнам ночи. Но эта успокоительная иллюзия быстро рассеялась – вскоре поднялся ветер, и огненосцам пришлось оберегать заплясавшее пламя ладонями, чтобы свечи не погасли, отчего этот ободряющий свет уже почти не было видно, и несколько дам боязливо заахали во мраке.
Не обращая внимания на нервозность, и без того усиливавшуюся среди публики, Валантен заработал локтями, бесцеремонно растолкав гостей, чтобы оказаться за спиной у Обланова. Поверх его плеча он видел все, что происходило у пруда, и при этом мог следить за каждым движением медиума.
Внезапно, перекрыв приглушенные разговоры других зрителей, раздался трубный глас Теофиля Готье:
– Глядите! Вон там, слева! Как будто волна поднимается!
Сорок голов с идеальной синхронностью повернулись посмотреть, что же такое могло привлечь внимание поэта. Сначала там было лишь дрожание теней, трепетание столь слабое, что ни Валантен, ни остальные зрители, застывшие на террасе, как в партере театра, не поняли, в чем дело – то ли ночной ветерок потревожил листву своим едва ощутимым дыханием, то ли просто тени казались где-то чернее, где-то светлее.
Это дрожание с его нерешительностью перейти в нечто большее длилось всего несколько мгновений, затем где-то среди деревьев парка зародилось нежное сияние, и его отражение заскользило по легкой зыби пруда. Повсюду на террасе одновременно зазвучали изумленные возгласы. А таинственный свет между тем набирал силу. Он делался все ярче и постепенно вырывал из темного небытия клочок лужайки, куст, сплетенные ветки подлеска. Из теней всё решительнее проглядывали тончайшие оттенки зеленого и коричневого, словно наступало утро Сотворения мира.
– Что это за чудо? – вымолвила мадемуазель Депрео, прикрыв рот рукой. – Как будто заря занимается только для нас.
Лучшего описания для удивительного явления, происходившего сейчас в парке усадьбы д’Орвалей, придумать было невозможно. И правда казалось, что незримое солнце устремило все лучи только на этот маленький клочок земли, и в их ослепительном блеске часть противоположного берега уже была видна, как при свете дня.
«Как ему удался этот фокус? Без газового освещения… Никакой фонарь не даст столь яркого света…» – терялся в догадках Валантен, то и дело переводя взгляд с сияющего пруда на затылок медиума и обратно.
Что до самого Обланова, он хранил неподвижность. И невозмутимость. Отказывался отвечать на вопросы об источнике сверхъестественного сияния, которыми засыпали его стоявшие рядом гости. Когда же смятение в умах ошеломленной публики достигло апогея, он повторил тот же жест, который все уже видели в гостиной. Его указательный палец снова устремился вперед, а замогильный голос призвал зрителей к тишине:
– Замолчите все! Вы ее вспугнете. Ибо она уже почти здесь, наша милая Бланш!
Как демиург, повелевающий своим творением, или как кукловод, ловко дергающий за невидимые веревочки, чтобы привести в движение тряпичную куклу, Обланов простер вперед обе руки, выставив ладони вертикально. На дальней стороне пруда в этот момент будто бы ожил куст боярышника – раскинул ветви в стороны, чтобы выпустить к воде белую фигуру, подобие призрака в белоснежном покрове, один конец которого был наброшен на голову, скрывая ее, на манер древнеримской тоги. Фигура медленно перемещалась к центру освещенного участка – не шла, а скорее скользила. Затем, на ярком свету, она замерла, повернулась к террасе и сверкающему фасаду усадьбы д’Орвалей, отбросила с головы покров – и взметнулись в волшебном сиянии светлые волосы.
– Это она! – вскричал Фердинанд д’Орваль в чрезвычайном волнении. – Мое дитя! Бланш!
Голос его перешел в хрип, ноги подогнулись. Если бы Альфред де Мюссе не схватил осиротевшего отца вовремя за плечи, тот опрокинулся бы с террасы через балюстраду.
Ошеломленному необычайной сценой у пруда Валантену захотелось ущипнуть себя, чтобы удостовериться, что он бодрствует. Немедленно нужно было что-нибудь предпринять. По обеим сторонам террасы вниз, на лужайку, вели лестницы. Лужайка под небольшим уклоном тянулась до берега пруда. Без зазрения совести растолкав всех, кто стоял у него на пути, инспектор вырвался из толпы гостей и отыскал взглядом помощника – тот уже пару минут подпрыгивал, высматривая шефа и отчаявшись его найти. В каждой руке рыжего юноши было по штормовому фонарю.
– Исидор, за мной! Надо во что бы то ни стало поймать эту девицу, пока она не сбежала!
Оба полицейских бросились вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек и рискуя сломать шею. Они были уже на полпути к берегу, когда белая фигура коротко взмахнула рукой в прощальном жесте. В следующий миг нереальный свет, заливавший то место, где она стояла, разом погас, и всё вокруг снова окутала ночная тьма – словно невидимый рот одним выдохом задул все свечи в замкнутом пространстве.
– Как такое возможно?! – выпалил запыхавшийся Исидор. – Чертовщина какая-то!
