Они бок о бок шли по Гарден-стрит, мимо старого колониального кладбища. Никос постоянно смешил Кади, так что она и опомниться не успела, как они миновали общежития и свернули налево, в комплекс строений, которых она никогда раньше не видела. Только когда они остановились, Кади прочитала вывеску на ухоженном зеленом фоне: Гарвардский смитсоновский центр астрофизики.
– Ты когда-нибудь была в обсерватории? – спросил Никос.
Кади отвела взгляд от его лица, посмотрела на куполообразное здание позади и удивленно рассмеялась:
– Нет. А разве она уже не закрыта?
– У меня есть приятель, который специализируется в астрономии. Я попросил его об одолжении. – Никос принялся обшаривать кусты. – Ищи лыжную шапочку.
Кади поискала вокруг, ощущая легкое волнение от нарушения правил. Она заметила шапочку с помпоном под кустом:
– Эта?
Кади приподняла шапку за красный помпон, и из нее выпал ключ-карточка. Никос поднял карточку из опавших листьев.
– А вот и наш пропуск. – Он увлек Кади от главной двери за угол. – Можно войти через эту маленькую пристройку. Она соединена с обсерваторией.
Кади последовала за ним внутрь пристройки, похожей на кирпичную коробку без окон, так что, когда они перешагнули порог, там царила кромешная тьма. Никос подсветил телефоном, пока искал выключатель. Вспыхнувший после щелчка свет был тусклым, не таким, как большинство флуоресцентных ламп в научных корпусах, и залил единственную комнату, заполненную рядами оливково-зеленых полок с узким проходом между ними. На каждой стояли плотные ряды тонких книжек в простых белых матерчатых обложках, различного состояния, возраста и желтизны. Словно мумифицированная библиотека.
– Что это за место? – шепотом спросила Кади.
В тишине слышалось только жужжание старой лампочки и шум вентилятора в увлажнителя воздуха. Кади подошла к одной полке, всматриваясь в странные рукописные названия, составленные из загадочных букв, чисел и – на самых потрепанных обложках – римских цифр.
– По-моему, архивные астрономические фотографии, слайды или что-то в этом духе. Джим, приятель, что оставил нам карточку, как-то рассказывал, но я слушал вполуха.
–
Уит, подумала Кади, удивляясь, как застучало сердце.
– Судя по всему, в Гарварде их полмиллиона, – продолжал Никос, – еще с доцифровых времен.
– А теперь никто не знает, что с ними всеми делать. Джим работает с каким-то профессором истории науки, пытаются оцифровать каталог. Но каждую пластинку надо отдельно чистить и сканировать вручную, так что это очень медленный процесс. Так что на пятьсот тысяч уйдут годы или около того.
–
– Откуда ты все это знаешь? – спросила Кади сразу обоих.
– Джим очень любит болтать, и как только оседлает любимого конька, его не остановить.
– По мне, это сизифов труд, если такой вообще был. Со всеми телескопами и технологиями на сегодняшний день, я не знаю, зачем мы вообще их храним. Но мне не стоит удивляться.
– Гарвард любит быть единственным владельцем всего тайного и устаревшего.
–
– Каждую звезду на небе, – повторила Кади. – Невероятно.
Никос на нее оглянулся:
– Да, наверное.
Он взял один конверт с полки и принялся его открывать.
– Ты уверен, что их можно трогать?
– Разве ты не считаешь, что они в хороших руках? – Никос вытащил стеклянную пластинку из конверта.
Пластина была полупрозрачной и смутно серой в центре, как грязное оконное стекло. Когда Никос поднес ее к свету, Кади увидела, что она вся испещрена крохотными, не больше песчинки, точками.
– Знаешь, что самое интересное? – спросил Никос.
– Что?
– Нет никаких архивных копий. – Он чуть разжал пальцы, позволив пластине упасть на несколько дюймов, прежде чем снова подхватил.
– Господи, Никос!
Он хохотнул.
– Немедленно верни на место.
– О, мне нравится голос строгой мамочки. Бог знает, как их вообще читают.
– Дай посмотрю, – заинтригованно попросила Кади.
–
