«Нет, я просто хотела восстановить справедливость».
«Означает ли это, что одна из тех девочек — ты?» — взревела мысль в моей голове, гонимая гневом и отвращением. — «Тогда ты сделала недостаточно. Хочешь, я убью эту женщину?»
«Почему? Почему ты хочешь помочь мне?»
«Хочешь узнать?»
«Да».
«Тогда увидимся на балконе, на котором ты была с мальчишкой».
И я ушла, не дождавшись окончания шоу, которое проняло всех, Далиан скулила где-то в углу, Леонэль стоял соляным столбом, глядя, как мать развлекается с ним в его же детской, среди игрушек и школьных книжек. Но мне не было его жаль. Не всегда те, над кем издеваются в детстве, становятся монстрами. Я же не стала, но может быть, у него не было Теи и безграничной защиты Инара?
На балконе стало еще прохладнее. Теи и Дэйтона здесь уже не было, я видела, что они смотрели «потрясающее» шоу вместе со всеми гостями, и тоже, наверное, впечатлялись. Тей не знала всего, иногда сердилась на меня за то, что я не желала говорить. Теперь, думаю, она меня поймет. Об этом не говорят вслух, чтобы не испачкаться ненароком.
Я не стала подходить к краю, а уселась на все том же диванчике за кустом, за которым меня вскоре и обнаружили и накинули на плечи парадный камзол.
— Спасибо.
— Не за что, — улыбнулся парнасец. — Это было мерзко.
— Вы так думаете? — хмыкнула я, и посмотрела в звездное небо, где не было никаких мерзких картинок.
— Как ты это сделала? Вытащила воспоминания?
— Я не вытаскивала. Это мои воспоминания. Дом когда-то показал. Ему тоже было противно от того, что творилось в его стенах.
— Дэйвы всего лишь полукровки. В них нет радужной искры.
— В вас есть?
— Да.
— Вы оборотень?
— Не совсем. Но можно сказать и так.
— А я?
— Ты особенная, уникальная. Я никогда таких не встречал.
— Из-за обаяния?
— Ты устояла. И в первый момент я обрадовался.
— Почему?
— Потому что я уже очень давно ищу то, что уже есть у тебя.
— Что же это?
— Любовь. Истинную любовь.
— Поэтому я устояла?
— И да, и нет. Никто бы не устоял, как бы сильно и искренне не любил. Какой бы сильной и великой не была эта любовь. Посмотри на свою подругу, она от нее сгорает, и все же не смогла противиться мне. В тебе она горит еще сильнее, еще ярче, и тот, кому ты отдала свое сердце, горит не меньше.
— Вы видите это?
— Так же ясно, как тебя сейчас. Да, но не волнуйся, я никогда не смогу причинить тебе вреда.
— Почему?
— Потому что в тебе живет душа дракона.
— Что?
— Их называют искрами, души драконов. И я никогда не встречал тех, в ком была бы эта искра. Тем более полукровок. Именно поэтому ты устояла, именно поэтому мы можем общаться без слов.
— В вас она тоже есть? — догадалась я.
— Да. Я не оборотень, но его потомок. Ты особенная, Клементина Парс, и даже сама не понимаешь насколько. Но берегись, девочка. Если я не могу причинить тебе вред, то это не значит, что не смогут другие.
— Приму к сведению, опасный, неопасный зверь, — полушутливо ответила я. Слишком устала сегодня от всяких ужасных событий и предсказаний.
— О, благодарю, моя милая Клементина, боюсь, вы одна из всех заметили.
— Что вы опасны?
— Что я зверь. А теперь иди, твой мужчина тебя жаждался, и он тоже приготовил тебе сюрприз.
«Надеюсь, хоть приятный», — подумала я, мой визави прочел, улыбнулся и проговорил:
— О, даже не сомневайся.
Инар стоял в одиночестве на балконе, и глядел в небо. Недавно в нем показывали жуткие мерзости, а он с ужасом понимал, что одно из скрытых лиц, одно из тел принадлежало его маленькой девочке. Ему даже не надо было приказывать Эвену, тот и сам все понял. Завтра от клана Флемора не останется даже упоминаний в книге иерархий. И даже мать не посмела бы ему возразить. Все, что принадлежало этому поганому клану он раздаст пострадавшим. Судя по записям, их не мало. Точно также он хотел бы поступить с Агеэра, с этим мерзавцем, который заставил Клем молчать, видеться, встречаться с этим ублюдком, каждый день смотреть на Далиан Флемор, которая отравляла все, к чему прикасалась, даже мысли его собственной матери.
Как она все это пережила? Совсем одна. И теперь кажется вполне закономерным, что Клем столько лет не замечала его, а ведь он смотрел, всегда смотрел, сжигаемый болью и отчаянием. Она не замечала, а он не мог касаться, питаться, чувствовать. Запертый в клетке, изголодавшийся зверь. Сейчас этот зверь хотел рвать и метать, вырваться огнем и самому покарать обидчиков его маленькой птички, его девочки, на которую он насмотреться не может, а они по лицу, по нежной коже кнутом…
— Здесь холодно, а ты стоишь на самом ветру.
Он резко обернулся и заскрипел зубами.
