К моему счастью, этот кошмар длился не целую вечность. Плетусь обратно на мыс «Марли» уже на закате абсолютно вымотанная, выжатая до основания, буквально выпотрошенная, но удовлетворенная. Все живы. Если Тион переживет ночь, есть надежда на благоприятный исход, а если нет. Ну, что ж, это будет первый и неудачный опыт, который, скорее всего, поставит жирную точку в моих стремлениях достичь успехов в области медицины. Ко мне и раньше обращались просто за лекарством, иногда в деревню ездил лекарь гарнизона, что кстати не входило в его обязанности, у него тоже случались летальные исходы, но это были «его» смерти. Сегодня произошел мой первый самостоятельный выезд на столь запущенный случай. Пора понять, что если я хочу заниматься этим серьезно, как бы не бегала, рано или поздно придется столкнуться со смертью лицом к лицу.
Прожигающая мелкая, сквозная дрожь подводит итог сегодняшнему «боевому» крещению. Привязываю к голой веточке небольшого кустика фыркающую Встречную и спускаюсь вниз прямо к морю. Направляясь вдоль береговой линии, восторженно вглядываясь в бесконечную даль. Все то же небо, но уже неспокойное — низкое, устрашающее и, кажется вот — вот обрушится, задавит летящими брюхатыми облаками. Ветер пронизывает до костей и рвет растрепавшуюся косу. Обожаю стихию! Она пугает и восхищает одновременно, будто предупреждает какие мы ничтожно — слабые и перед сокрушительной силой природы и умыслом провидения. Ноги вязнут в песке, а волны заливают ботинки по самые щиколотки, грозя промочить и подол платья, но мне плевать. Присаживаюсь на корточки, опуская руки в ледяную воду, прижимая мокрые ладони к пылающим щекам. Острые иголочки впиваются в разгоряченные поры на коже, и я устало закрываю глаза. Привычка ходить по вечерам к морю, подводя итог прожитому дню выработалась годами, не говоря уже о пользе вечернего моциона для крепости сна.
Из деревни вынесла щемящее чувство раздирающих душу противоречий. Мне двадцать один год, мое поколение не отпечатало в памяти порядков предыдущего режима, но почему и теперь, спустя столько лет крестьяне все еще живут в убогих землянках? Разве не поэтому свергли некогда могущественную династию Кольби? Казнили жестоких и жадных герцогов на смену которым прислали справедливых Наместников дерра? Отчего в деревне нет обычного лекаря, и я своим сегодняшним противозаконным выездом, нарушив «Уложение» империи, заведомо попадаю под определение «преступницы»? Почему "вестник Истерроса" описывает достойное существование и обильные урожаи земледельцев, когда в реальности на три двора по одной полудохлой корове и пустые амбары? Рабочих рук почти нет, пахать нечем, весенний сев делали одни бабы, потому что из Валлийского похода вернулись лишь мужчины — инвалиды, которые сами нуждались в уходе. Почему у некоторых из них отняли пенсии, а многие и без того нищие семьи обложили дополнительным налогом в пользу казны? Так везде или только на Севере? Что это, если не ложь или от Аарона скрывают правду? Почему население не моется (не моет лица, рук и ног, остальные принадлежности вообще никогда не моются, ибо бань нет, разобрали на дрова), потому что нет смысла — все равно опять запачкаешься? Отчего это угнетенно — покорное состояние, примирение с бесперспективностью? Почему запретили посещать храмы Многоликого бога? Кому он мешал?
Когда и откуда взялись мои непозволительные, запрещенные мысли? Сомнений так много, что кажется голова вот — вот взорвется! Нет, они не пришли внезапно, а нарастали год от года, как снежный ком и начало им положено с уходом матери, и печальным исчезновением Кайя. Отец — с молодых ногтей преданный сторонник императора, но ярый ненавистник Роана, как и многие из среды военных, но произносить это вслух чревато неприятностями. Везде глаза и уши, поэтому надо молчать. На моей семье уже есть клеймо и любое подозрение может только усугубить наше шаткое положение.
Что ж, поздно. Пора возвращаться в крепость.
Ветер чуть поутих, сгустились тяжелые синие краски вечернего неба. Издали любуюсь величественно развивающимся над бастионом голубым флагом Истерроса, изображающим кровавое солнце с отходящими в стороны лучами. На ночь его опустят.
Я люблю природу Севера, с ее бескрайними просторами, богатством лесов и плодородной почвой бережно ухоженной трудолюбивыми руками простых землепашцев люблю этих простых, доверчивых, открытых, людей, горжусь величием империи. Мне нравится преданность солдат гарнизона. То, с каким самозабвенным трепетом они произносят имя Аарона таал ри Грея, с какой доблестью несут знамя отцов. Но, как уместить все это с обратной стороной, которую я вижу ежедневно в той же деревне? Как совместить с бесчинством, творимым ежедневно безжалостным Роаном?
Въезжаю в ворота минуя караульных разбитая усталостью и завожу в стойло Встречную. У Марьяны горит лампа, должно быть, читает. К отцу уже идти нет сил, но я обязана сказать, что все обошлось и пожелать ему спокойной ночи.
