Вспомнить подробности, осознать и пережить этот кошмар снова и снова… Я уже чувствовал, что мне стоит готовиться к чему — то ужасному, к последней завершающей ноте, финальному аккорду, рывку, именуемому слушанием дела, отрежиссированного твоей рукой, отец. Огромный зал, где я один против трех без всякой защиты — что это если не фарс или бездарный спектакль? Что ж, великий дерр, я сыграю свою роль до конца. Тебя здесь нет, но сам дух, сама черная аура расползлась и просочилась всюду, лезет наружу из каждой щели и угла невероятного по размеру помещения. Ты всегда знал о самой болезненной и уязвимой точке, моей «ахиллесовой пяте», о том, чем я дорожил больше всего — честью и именем, которое будет стерто и уничтожено позорной казнью, и припечатано клеймом изменника империи.
Ни одно официальное собрание не начиналось без торжественных песнопений, воздающих хвалу императору. Вот и сейчас судьи встали и торжественно запели. Они олицетворяли законность на фоне распростертого за их спинами флага империи, но я был уверен, что решение по мне уже вынесено и даже подписано. Надо ли говорить о вездесущих изображениях, непременно развешанных на самых видных присутственных местах столицы и провинции. Если бы я не знал отца лично, никогда не догадался, что фигура на портрете — это и есть он, настолько его приукрасила, а точнее припудрила кисть художника. В жизни невысокий, смуглокожий, с рядом глубоких морщин и короткой стрижкой, поседевшими висками светлых волос и контрастными, густыми темными бровями, сросшимися над переносицей, из — под которых равнодушно взирали два холодных, стекловидных щупальца. Должно быть, глаза его некогда являлись голубыми и со временем потускнели, как это часто случается у носителей подобных оттенков — неустойчивых, склонных к колебанию на протяжении жизни. И очень редко глаза сохраняют цвет детства.
Я же ростом и статью, пошел в мать и превышал отца практически на две головы, как и ярко выраженной темной мастью, которая в моем случае полностью вытиснила светлую масть отца. Вместе с тем, мои радужки носили светло — карий, практически желтый окрас и в хорошую погоду напоминали блики солнечных лучей в глубинах окаменевшей ископаемой смолы, именуемой янтарем, по крайней мере такое сравнение приводили люди, знавшие меня лично. Это тоже свойство дарийцев, характерная черта горных народов Севера.
— Мечник первого класса Бранндон о'Майли, — перешел к делу Главный судья лет пятидесяти, практически лысый, с выпученными, как у маринованной рыбы, глазами. Неживой, холодный исполнитель, совершенно равнодушный к рутинной работе, которая предстояла сегодня ему и его помощникам. — Вы обвиняетесь судом Архарра в трусости и сдаче в плен. Расскажите по существу об обстоятельствах, при которых это произошло?
Что же произошло. Действительно, история интересная, отражающая множество слабостей и недостатков всей операции в целом, двумя тут словами не обойдешься.
Мне многое не нравилось в порядках Истерроса, политике императора, еще большего я не понимал, но никогда и в мыслях не было открыто выступать против отца, плести заговор и уж тем более переходить на сторону врага. Я был предан родной земле всей душой, и это нелегко передать словами. Здесь смешение народов, культура, природа и даже воздух особенный. Коротко не выразить — почему мне так дорог Истеррос. Я не был наивен и раньше, но последний поход надломил мою веру в само устройство государства и методы его управления.
Начнем с того, что отец хотел быстрой победы над просторами Валлии, издавна являющейся независимой, а когда не вышло — взбесился. Он ненавидел, если, что — то шло в разрез его планам.
С покоренными территориями общались паршиво. Тем, кто нашел силы и смелость сопротивляться достался несчастливый билет, отец отправлял туда своего Наместника, который часто, творил что хотел. Он нарушал договоренности, демонстративно разрывая соглашения, пользуясь людскими и природными ресурсами, на благо Таласса и прилежащих к столице территорий. А окраина жила как попало, вернее выживала. Сборщики налогов выжимали местное население до нитки — что, как правило, оправдывалось опустевшей казной еще со времен династии Кольби. На Севере дело обстояло особенно плохо. По мере удаления от Таласса и приближения к границам Истерроса я видел то, чего нельзя забыть. Я проезжал полупустыне деревни, выкошенные мором и голодом. Сборщики податей особенно свирепствовали, изымая у крестьян деньги до последнего флорина, а крупу до последнего зернышка. А кто пытался припрятать зерно подвергался жестоким пыткам. Я видел, как инквизиторы Роана разбирали крыши домов и ломали печи, как голых женщин выпускали на мороз бегать по снегу или насиловали на глазах у мужей. Я видел матерей с детьми на руках, согнанных на улицу в самую лютую стужу.
И это ложь, что отец не знал о творимых бесчинствах. После таких картин, я не раз подавал донесения через императорскую канцелярию. И даже не удивлен, что они был проигнорированы и оставались без ответа.
