— Дело не в этом! Дело в том, что ты можешь сделать что-то не так вместо того, чтобы помочь, и тебе будет только хуже.
— Нифига себе! Я типа безголовый ребёнок, да? Туда нельзя, сюда не ходи! «Не в этом дело», ага? Да пошла ты!
Тина схватилась за затылок в преддверии головокружения. Правда и ложь, слившись в водовороте памяти, обрушились на неё водопадом, который она обязана была сдержать плотиной воли. Из носа потекла водянистая жидкость. Тина коснулась её и осмотрела на подушечки указательного пальца. Не кровь, это хорошо. Значит, это от холода. Или реагентов.
Тимофей, заметив её припадок, вмиг опомнился и затараторил слова извинения:
— Слушай, Кристин, прости, я не хотел обидеть тебя. Оно, оно само вырвалось! Я не подумал!
Тина шмыгнула носом, затянув солёную струйку.
— Так ты ж так себя испортишь, — прерывисто сказала она. — Не возвращался бы ты к полутени. Да и Марк зачем тебе вообще? Он перестал быть тебе близким другом, отчего жаждешь его найти?
— Это как ещё? — здесь и Тима впал в смятение. — Он всё равно был мне другом. Блин, почему «был» — он и есть мой друг! Да, мы разные, да, я могу валять дурака, бухать, когда он пытался делать что-то полезное. Помнишь, как он много суетился насчёт нашего концерта в универе? А как он почти во всех мероприятиях участвовал, где можно было выступать? Я ленился, а он ходил. А сколько он списывать давал, когда прогуливал пары? И вообще редко отказывал, когда к нему обращались, вот как помню. И знал всего… просто дохренища! Суховат порой, но парень он чёткий.
— И? — осторожно спросила Тина. — Ты это к чему клонишь?
— Я вижу, ты хочешь, чтобы он выжил. И я тоже этого хочу. Ты даже не представляешь, сколько он для меня сделал, сколько выручал. А я обижался по пустякам и ругал его за глупости. Так и без этих последних месяцев его болезни, эм, он был куда круче меня. Я его должник.
«Добрый ты, Тима, добродушный, — думала Тина. — Потому-то ты мне и нравишься. Как жаль, что ты всё такой же наивный. Но ничего, даже с силой полутени ты не пострадаешь из-за Марка. За тебя это сделаю я».
А в её ушах по-прежнему звучала эта песня, которую она напевала минутой ранее:
«…I can feel that it's time for me to face it. Can I take it?
Though this might just be the ending of the life I held so dear.
But I won't run, there's no turning back from here…» *
[Письмо Кристины]
«Нынче в моде это странное сочетание: хорошие девочки любят плохих мальчиков… Хотя, нет, я не совсем права. Я сама не такая уж хорошая.
Эгоизм ли или на самом деле любовь вели тогда мною? И то, и другое, я так думаю.
Я легко могла позвать тебя на помощь, Агата. Ты и твои друзья-экстрасенсы наверняка справились бы с этим демоном. Но это никак не означало, что Марк останется жив. Всё говорило о том, что он бы погиб при любых обстоятельствах.
А я хотела, чтобы он ожил! Но ты бы мне не позволила.
И с каждым днём меня всё больше терзали сомнения и муки совести. Держать у себя под замком то, что известно только тебе… очень тяжело. Эмоции требовали выхода, а одних бесед с Германом мне было мало. Вот ты, Агата, и ты, Даня, и Тима — все вы обязаны были знать. Но для этого пока было слишком рано.
Но настал тот день, когда я сдалась.
Это же ради меня вы собрались в той кафешке, помнишь, Даня? Это я позвонила тебе и предложила о воскресной встрече. Я готовилась рассказать вам правду — что я наделала и кем я стала. Я каждый день носила маятник, скрывая сущность полутени, но кто знает, как долго бы я держалась.
И ровно тогда же я позвонила Тимофею с просьбой о встрече во дворе его дома. Вещи Марка, до сих пор хранящиеся у меня в квартире, тяготили и разрывали мои эмоции. Я надеялась отдать их Тиме, чтобы и он рассудил по ним, каким же Марк стал… иным. Я собиралась рассказать правду и ему. Мне казалось, он стоил её. Что-то переменилось в нём после исчезновения Марка, и он уже не был таким беспечным и недалёким, каким я его считала.
Так уж совпало, что Герман объявил мне о том, что Эликсир Жизни окончательно готов, именно в тот день, когда умер Тима».
[25 марта 2016 года]
Весь этот день Тина провела в загородном доме Германа, помогая ему с алхимией и бытовым хозяйством. Она сама вызвалась, Герман не заставлял её. Она хотела отвлечься от мрачных мыслей и картин, всплывавших со дна колодца, на который походил её разум. Настойчивый гул из обрывков памяти и образов не давал ей покоя, доводя до нервных срывов. Сосуды и инструменты, с которыми работала Тина, тряслись от бьющегося между пальцев адреналина.
Когда Тина случайно обронила склянку с безобидной, к счастью, жидкостью, она закричала на всю комнату и стукнула кулаками по деревянной стене.
— Я больше так не могу! Я не могу!.. — брызнули случайные слёзы, и Тина прислонилась лбом к широким доскам.
Оставив лабораторный стол, Герман вскочил со стула и приобнял её со спины. Столь тепло и мягко, как будто обнимал свою сестру. Терпкий запах одеколона коснулся носа Тины, когда Герман положил голову на её плечо.
— Я же не Ирма, — смущённо заметила она. — Зачем ты так?
